Мне пришлось скрыть удовольствие от его презрения. Я отметил имя тана как потенциального союзника. Этого Ланнона мы можем переманить на свою сторону, он может нам помочь. Если Кила и Эван ему настолько небезразличны, что он с риском для себя помог Эвану сбежать во время битвы, то он сто́ит больше, чем любой знакомый мне Ланнон.
Я собрался уходить, но он снова заговорил:
– Вы – сын Лили.
Похолодев, я остановился. Медленно обернулся – старик пристально смотрел на меня.
– А вы понятия не имеете, кто я? – продолжал Томас.
Я вспомнил письмо матери и как старался подавить правду о ней. Но не успел я ответить, как он заговорил дальше:
– Милая Лили Хейден… Она была среди нас светом, цветком, выросшим на морозе. Я не удивился, когда Кейн Морган увез ее в свои земли и сделал леди.
– А вы ей кто? – резко спросил я.
Его слова ранили меня, я не хотел вспоминать родителей и свою утрату.
– Ее дядя, – мрачно прошептал Томас.
Я отшатнулся, не в силах скрыть потрясение.
– Я последний из Хейденов, последний из вашей семьи со стороны Ланнона, – продолжил Томас, на этот раз мягче, словно заметил мои муки.
Лучше бы он мне не говорил. Лучше бы я не знал, что в цепях в темнице замка сидит мой родственник, мой двоюродный дед.
– Я не могу вас освободить, – сказал я.
Но мой ум уже искал способ, мое предательское сердце жаждало видеть тана свободным.
– Все, что я прошу, – принести для меня новую колоду и новый топор. Я не хочу запятнать свою шею их кровью.
Я кивнул и вышел. Пока Фечин запирал камеру тана, прежде чем отвести меня к последней остановке, я старался сохранять самообладание. Может, забыть про Деклана и вернуться к свету? Я взмок от пота и чувствовал себя нездоровым. И тут мне послышался голос отца, так отчетливо, будто он стоял передо мной: «Ты Эодан Морган, наследник Дома и земель Морганов».
Я никогда не был Ланноном.
Эта мысль заставила меня собраться и идти дальше.
У камеры Деклана на стене было еще больше засохшей крови. Фечин отпер дверь, и мгновение я просто смотрел на зияющий вход, готовый переступить порог и столкнуться лицом к лицу с принцем, который когда-то был обручен с моей сестрой, который ломал ей кости и который убил ее.
На этот раз мне почудился голос Эйлин: «Я хочу, чтобы вы посмотрели Деклану Ланнону в глаза и прокляли его и его Дом. Хочу, чтобы вы стали началом его конца, отмщением за ваших мать и сестру».
Я шагнул в камеру.
Эта камера была голой, но в затянутых паутиной углах валялись кости. Здесь стояла койка для узника с одним одеялом, а рядом – ведро для нечистот. На стенах с шипением горели факелы. И здесь, прикованный к стене за лодыжки и запястья, сидел Деклан Ланнон. Его русые волосы были спутаны и слиплись на лбу, мощная фигура едва помещалась на койке. Нижнюю часть лица покрывала борода, при виде меня ее полумесяцем прорезала злобная улыбка.
У меня застыла кровь – он каким-то образом узнал меня. Как и тан Томас. Деклан точно знал, кто я.
Я стоял и пялился на него, он сидел и пялился на меня. Тьма двигалась вокруг нас как дикий голодный зверь, и я мог отогнать ее только факелом в руках и огнем в груди.
– Ты похож на нее, – нарушил молчание Деклан.
Я не моргал, не шевелился, не дышал. Стоял как статуя, как каменное изваяние, которое ничего не чувствует, и тем не менее какой-то голос сказал мне: «Он говорит о твоей матери».
– У тебя ее волосы, ее глаза, – продолжал принц. – Значит, ты унаследовал от нее лучшее. Наверное, ты это уже знаешь: что ты наполовину Ланнон?
Я смотрел на него, на голубой лед в глазах, пряди светлых волос, бледную кожу. Я потерял дар речи, поэтому он продолжил:
– Мы с тобой могли быть братьями. Мальчишкой я любил твою мать больше, чем свою собственную, и обижался на тебя, что ты – ее сын, а я – нет, что она любила тебя больше, чем меня.
Деклан поерзал и скрестил ноги. Цепи скребли камень и лязгали, но принц, похоже, не испытывал ни малейшего неудобства.
– Эодан, ты знаешь, что она учила меня?
Эодан.
Теперь, когда он произнес мое имя и полностью признал меня, у меня прорезался голос.
– Чему она учила тебя, Деклан?
Узник улыбнулся шире, довольный тем, что вовлек меня в разговор. Я возненавидел себя за это, за желание узнать больше о матери и за то, что расспрашиваю о ней
– Лили была художницей. Я умолял отца позволить мне учиться рисовать.
Я вспомнил письмо матери. Она упоминала, что чему-то учила Деклана… Отец никогда не рассказывал, что она была художницей.
– Тогда почему уроки прекратились?
– Из-за Лили, – ответил Деклан, и мне не понравилось, как ее имя прозвучало из его уст. – Она разорвала мою помолвку с твоей сестрой, и это стало началом конца. Твоя мать больше мне не доверяла, начала во всем сомневаться. Я видел это в ее глазах, когда она смотрела на меня, а я хотел рисовать только кровь и смерть.
Он помолчал, щелкая ногтями. Этот раздражающий звук наполнил камеру как тиканье часов.
– А когда человек, которого любишь больше всех на свете, боится тебя… это тебя меняет. Ты этого не забываешь.
Я не знал, что ему сказать. Стиснув зубы, я сдерживал гнев, который тупой болью стучал в висках.
