– Разумеется, я пытался ей объяснить, – продолжал Деклан. Его голос был как дым – я не мог от него закрыться, не мог не вдыхать. – Я говорил Лили, я просто рисую то, что вижу каждый день. Отрубленные головы и отрезанные языки. Как правит мой отец. И как отец воспитывает из меня свою копию. Я думал, твоя мать поймет, она ведь тоже была из Дома Ланнонов. Она знала нашу восприимчивость. И отец доверял Лили. Она была дочерью его любимого тана, тупицы Дарры Хейдена. «Лили не предаст нас», – говорил отец. Но Гилрой забыл, что когда женщина выходит замуж за лорда, то берет новую фамилию. Она входит в новый Дом, и ее привязанности меняются, как если бы она вообще никогда не была связана кровью. А как ее обожал Кейн Морган! Держу пари, он отдал бы все на свете, чтобы удержать ее.
Он наконец замолчал на достаточно долгое время, чтобы я обдумал услышанное.
– Как я понимаю, старый Кейн умер? – спросил Деклан.
Я решил не отвечать на этот вопрос и поинтересовался:
– А где теперь Хейдены?
Насчет одного Хейдена я уже знал: он сидит в нескольких камерах отсюда.
Деклан захихикал и подавился влажным кашлем.
– Так тебе все и расскажи! Мертвы, разумеется, кроме одного. Старый верный Томас. Его брат, а твой дед восстал, когда увидел мятеж Лили, увидел ее хорошенькую белокурую голову на пике. Он поставил дочь выше короля. Для тех Ланнонов, которые поворачиваются против своих, существует особое наказание.
Мне нужно уйти. Сейчас же, прежде чем разговор зайдет слишком далеко и я потеряю самообладание. Я начал поворачиваться спиной к принцу, чтобы оставить его в темноте.
– Эодан, так где же тебя спрятала твоя нянька?
Мои ноги приросли к полу. Когда я встретил его взгляд, у меня кровь отлила от лица. Его улыбка в свете факелов казалась потускневшим серебром.
– Я разнес весь замок в поисках тебя, – пробормотал Деклан. – Я часто думал об этом: где ты был той ночью, как малыш мог от меня сбежать.
«Где ты, Эодан?»
Голоса зазвучали в унисон, обрели четкость. Юный Деклан и взрослый Деклан. Прошлое и настоящее. Аромат горящих трав, далекие крики, холодный запах навоза, рыдания отца. Влажная затхлость этой камеры, груда костей, вонь нечистот в ведре, блеск в глазах Деклана.
– Так тебе все и расскажи, – произнес я.
Он откинул голову назад и смеялся, пока мне не захотелось его убить. Должно быть, жажда крови сверкнула в моих глазах, потому что он устремил взгляд на меня и сказал:
– Жаль, что твою сестру не спрятали так же хорошо, как и тебя.
Я невольно потянулся за кортиком. Клинок находился у меня на спине под рубашкой. Я выхватил его так стремительно, что Деклан изумился и выгнул брови, но тут же улыбнулся, любуясь блеском стали.
– Ну давай же. Иди, бей меня, пока кровь не зальет эту камеру. Уверен, народ Мэваны это оценит, и ему не придется тратить время, взвешивая на суде мою жизнь.
Я дрожал и дышал сквозь зубы.
– Давай же, Эодан, – дразнил Деклан, – убей меня! Я заслуживаю смерти от твоей руки.
Я сделал шаг, но не к нему, а к стене. Это привлекло его внимание – я двигался и действовал неожиданно.
Он молчал, глядя, как я подхожу к стене над самой койкой.
Острием кинжала я начал вырезать на камне свое имя.
«Эодан».
Он будет смотреть на него по меньшей мере еще два дня: мое имя, запечатленное на стене его камеры, до которого ему не дотянуться.
Деклана это позабавило. Должно быть, он вспомнил, как той ночью вырезал свое имя на камне в моем дворе, думая, что оно переживет Морганов.
Он открыл рот, чтобы заговорить, но я повернулся и присел на корточки, чтобы скрыть сильную дрожь. Я посмотрел на Деклана; на этот раз улыбался я.
– Деклан, твой сын у меня.
Он этого не ожидал.
Вся уверенность, вся веселость исчезли из его глаз. Он смотрел на меня, а я обратился в камень.
– Что ты собираешься с ним сделать?
– Научу его читать и писать, – начал я, и мой голос стал тверже. – Научу владеть словами и обращаться с мечом, уважать и почитать женщин, как он уважает и почитает новую королеву. А потом воспитаю как собственного сына. И он проклянет человека и кровь, от которых произошел. Он вычеркнет твое имя из хроник, обратит во что-то хорошее твои земли, которые были одной лишь гнилью после того, как ты родился на них. А ты станешь далекой зарубкой в его памяти, о которой он может думать время от времени, но не вспоминать тебя как отца, потому что ты им никогда не был. Думая об отце, он будет думать обо мне.
Я закончил. Последнее слово осталось за мной, вырезанное на стене.
Я встал и направился к выходу, засунув кортик обратно и разгибая одеревеневшие пальцы. Я почти добрался до двери и собрался постучать, чтобы ее открыли, и покинуть эту выгребную яму, но мне вдогонку темноту разрезал голос Деклана Ланнона:
– Ты кое-что забыл, Эодан.
Я остановился, но не обернулся.
– Ланнон… всегда Ланнон.
– Да, моя мать доказала это, разве нет?
Я вышел из камеры, но смех и слова Деклана долго преследовали меня после того, как я вернулся на свет.
