— От этого зависит, по какой статье мы откроем дело, — рычу в ответ. Зря? Кто ж спорит. Девчонка и так напугана. Но у меня был дерьмовый день. И судя по всему, ночка тоже будет та еще. Имею право. Я уставший, голодный и злой. А еще выебанный начальством по самые гланды. Нет сил с ней панькаться. Хотя дуру эту, конечно, жалко. У неё не только кровь уходит, уходит почва из-под ног, жизнь трещит по швам. Сейчас она на грани, и потому цепляется за меня, как за страховочный трос. И ревет уже в голос.
— Эй, ну ты чего? Заканчивай. Слышишь меня? Дыши ровно. У нас все под контролем. Он тебя больше не тронет, — говорю негромко, почти по-человечески, сам себе удивляясь.
Девица кивает — еле-еле, словно боится, что любое резкое движение спровоцирует волну нового ужаса. Ресницы дрожат, дыхание сбивается, в уголке рта появляется тонкая струйка крови. Я вижу, как она уходит в себя. Адреналин отпустил, страх остался, а сил с ним бороться нет. Это херово. Но, к счастью, где-то в коридоре хлопает дверь. А через пару секунд в квартиру влетает бригада скорой — двое парней в зелёных комбинезонах и женщина лет сорока, в очках.
— Вы пострадавшая? — спрашивает медичка без особых эмоций. Глаза у неё цепкие, движения уверенные. Передо мной явный профи, что не может не радовать.
— Потеря крови, травма головы, психологический шок. Сначала была истерика, теперь уходит в минус.
— Ясно, — отзывается фельдшер, ставит чемоданчик рядом, достаёт капельницу и катетер. Женщина же опускается на колени возле пострадавшей, щёлкает фонариком, проверяя реакцию зрачков, и одновременно с этим сжимает пальцы у девочки на запястье.
— Давление низкое, пульс слабый, спутанность сознания. Готовим носилки. Глюкозу внутривенно. Седативное по минимуму, потом уже стабилизирующее…
Девчонка дергается, вжимается в диван, бормочет сквозь зубы:
— Не забирайте… Пожалуйста… Он найдёт меня!
— В обезьяннике ему будет не до твоих поисков. Обещаю.
Теперь, при свете, становится понятно, что глаза у девчонки необычного бутылочно-зеленого цвета. Я таких не видел никогда. Потому залипаю.
— Вы его арестуете? Правда? — девчонка сглатывает.
— Сто процентов.
Пока фельдшер подсоединяет её к системе, пострадавшая не сводит с меня доверчивого взгляда. Дерьмо. Арестовать я смогу кого угодно. Гораздо сложнее сделать так, чтобы дело не посыпалось дальше. И тут многое будет зависеть не только от пострадавшей, но и от моего начальства, которое, пока непонятно, смогут ли прогнуть.
Отхожу к стене и задираю голову к потолку. Странно — на мраморе кровь смотрится как арт-объект, а здесь, на стенах, она кажется просто грязью.
Пашка уже заканчивает оформлять протокол задержания. Мужик с топором продолжает сидеть на полу, как будто ничего из ряда вон не происходит. За все время он ни разу не глянул на девушку. Не попытался заговорить. Он абсолютно эмоционально выпотрошен. Или решил разыграть аффект, когда понял, что запахло жареным.
— Мы её забираем, — говорит женщина-медик, поднимаясь. — Уведомим травму и психиатра. Если что, контакт через дежурную.
— Окей, — киваю. — Как тебя зовут-то?
— Сабина… Сабина Игоревна… Игольникова.
Девушку поднимают на носилки. Она шепчет что-то едва слышное, цепляясь скрюченными пальцами за воздух. Губы дрожат. Она не может выговорить ни одного понятного слова. Но глаза у нее такие, что слов особенно и не надо. Все в них прочитаешь, а потом еще хрен забудешь.
Потерпевшую уносят. А я всё стою. Потому что чувствую — ни фига не закончилось. Это было только начало. Самое интересное впереди.
Оборачиваюсь. Подхожу к так и сидящему на полу бугаю. Какой смирный, надо же! Вы только посмотрите! Словно это не он только что пытался расчленить свою бабу. На лице ничего — ни раскаяния, ни злости, ни страха. Пустота. Как в сейфе, из которого давно всё вынесли.
— Иван Сергеевич Тегляев? — спрашиваю, хотя знаю ответ. Он медленно поднимает глаза. Говорит негромко и чуть-чуть замедленно:
— Да, я. Снимай эти гребаные железяки.
— Вы арестованы по подозрению в покушении на убийство. Пройдемте.
— Да ну, брат. Это всё ложь. Она сама меня довела. Сначала провоцирует, потом жалуется. Наверное, и сам знаешь, как могут довести эти бабы.
— Понятия не имею. Поднимайтесь, или вам помочь?
К счастью, мужику хватает ума подчиниться. Хотя я, наверное, был бы не прочь накинуть ему статью.
Выходим в коридор, где уже вовсю работают криминалисты. Перекидываюсь парой слов со знакомой пигалицей и вываливаюсь на улицу. Ночь пахнет выхлопными газами и жареным мясом из ресторана, расположенного на первом этаже. Для моего голодного желудка это просто издевательство какое-то.
Пашка открывает дверцу служебной машины, а я бесцеремонно вталкиваю туда Тегляева.
— Осторожно, не ударься.
Он ничего не говорит. И это хорошо. Потому что я устал. От него. От этой ночи. От всей этой вонючей показушной роскоши, где за блеском и деньгами прячется грязь. Самая настоящая грязь, липкая и смердящая. Пора бы привыкнуть. Но нет. Каждый раз всё сначала.