С показным равнодушием наблюдаю за тем, как она подносит бокал к губам. Отпивает, хотя ее руки все так же дрожат, выдавая волнение.
— Как папа? — спрашиваю, чтобы соблюсти приличия, и себе беря бокал с подноса проносящегося мимо официанта. Как будто эти самые приличия действительно что-то значат.
— Как всегда. Много работает. Очень скучает.
Хмыкнуть или промолчать — не могу решить. В итоге просто отступаю на шаг, физически не выдерживая этой близости.
Скучает он. Ну да… Как по заказу на меня накатывает воспоминание из прошлого.
Дело было в августе. Вечер выдался замечательный, как бывает лишь на исходе лета, когда воздух ещё теплый, но в нём уже отчетливо чувствуется скорое наступление холодов. Мы с отцом ехали с ужина, где вместе с партнерами отмечали одобрение крупной земельной сделки. Роман Борисович был доволен, а потому разговорчив. В машине пахло хорошим коньяком и дорогими сигарами.
Спереди ехала машина — та самая, в которой сидел Солодов, чиновник из земельного комитета, которого отец давно и настойчиво продвигал. Я знал, что он пил больше других. Видел, как он шатался, когда садился за руль. Даже попытался его остановить, но меня одернул отец:
— Не суетись, Лёш. Он взрослый мужик, все под контролем.
Я нахмурился, но уступил. Чтобы через пять минут убедиться, что это совершенно не так.
Мы и полпути не проехали, когда впереди нас резко вспыхнули стоп-сигналы. За этим последовал глухой звук удара. Наш водитель свернул к обочине, и первым выскочил из машины. А спустя пару секунд к нему присоединились мы с отцом, погруженные в разговор, а потому не сразу сориентировавшиеся в ситуации.
На дороге лежала девушка. Рядом с ней валялись сумочка и разбитый вдребезги телефон. Она всё ещё дышала. Бледная. Молодая. Очень молодая. Я бросился к ней, тогда как невменяемый Солодов остался стоять в стороне.
— Леш, перестань. Ее нельзя трогать. Помощь уже едет, — вразумлял отец. Я немного пришел в себя, кивнул. И только когда эта самая помощь приехала, понял, что мы с отцом по-разному понимаем, кому нужно помогать. Нет, девушку, конечно, забрали. И даже отвезли в лучшую клинику. А дальше началось форменное безумие. Вместо Солодова менты загребли какого-то левого чувака, с которым тот под шумок поменялся местами.
— Что за херня?! — взорвался я. — Он же вёл машину!
Отец подошёл, аккуратно, без нажима произнеся:
— Леш, громкость убавь, ага? Мы не можем себе позволить скандала.
— Он чуть не убил человека!
— Но не убил же. — Голос отца звучал, как всегда, спокойно. — Нам сейчас не нужна шумиха. Если Валеру сольют, неизвестно, кого поставят на его место, сечешь? И потом… Всё ведь под контролем. Успокойся.
Я тогда не ответил. Не знал, что сказать. Молчал и смотрел, как захлопывается дверь скорой. А когда весь этот ужас закончился, и мы вернулись в машину, не выдержал:
— Я не понимаю, бать… Как ты можешь?
Отец поморщился:
— Так и могу. Мир несправедлив, Лёш. Желаю тебе поскорей избавиться от иллюзий.
— А если я не хочу? — просипел, дернув кадыком.
— Ну, тогда завязывай с бизнесом, для которого ты, очевидно, не приспособлен, и дуй в пэпээсники делать этот мир лучше.
В пэпээсники я не пошел. С высшим юридическим меня только так загребли на должность попрестижнее. С тех самых пор вот уже десять лет я пытаюсь сделать этот мир лучше, да, сведя почти на нет все контакты с семьей.
— Лёша, сынок… — мама в отчаянии хватает меня за руку. — Ваш конфликт с папой слишком затянулся, тебе не кажется? Десять лет как один миг пролетели. А мы не молодеем. Нет, не подумай только… Я не оправдываю то, что сделал твой отец. Но ты пойми, Лёш… Он посвятил этому делу всю свою жизнь, начиная его с нуля. Он хотел, чтобы тебе было легче. Чтобы ты не пробивался, как он сам. Чтобы у тебя всё было по факту. И когда случилась та авария… Он не смог всё это потерять.
— А я смог, — хриплю. — Я-то смог.
Мама делает шаг ко мне. Осторожно. Словно я — дикий зверь, которого она боялась спугнуть.
— И я уважаю тебя за это. Я тобой горжусь. И отец тоже, просто он никогда этого не признает.
— Да уж.
— Но мы тебя любим. Ты понимаешь? Скучаем. Каждый день. Папа только делает вид, что ему всё равно. Но я-то знаю, как нелегко ему это дается. Пойми ты, он же все это делал для нас. Для семьи… А какой в этом смысл теперь? Вашей вражде нужно положить конец. Ты всем все доказал…
— Ну, что доказал, мам?
— Что ты лучше. Благороднее! Человечнее. А теперь, что уж, давай, возвращайся. Ты же и сам понимаешь, что работа в полиции — это совсем не твой уровень…
Мама смотрит на меня долго. А потом делает то, чего я совсем не ожидал. Обнимает. А я не отстраняюсь. Не в силах. Потому что, чёрт возьми, это мама, и я ее люблю. Медленно, скованно я поднимаю руку и поглаживаю её по плечу.