— Он говорит, что через четверть часа в селении Ла-Трините произойдет важное событие. Вы должны при нем присутствовать. Поспешим!
И Кадудаль пустил галопом своего коня.
Ролан помчался вслед за ним.
Въехав в селение, они различили вдалеке толпу, бурлящую на площади в свете смолистых факелов.
Грозный гул и волнение толпы доказывали, что и действительно там происходило что-то необычное.
— Пришпорим коней! — воскликнул Кадудаль.
Ролан вонзил шпоры в бока своего скакуна.
Заслышав лошадиный топот, крестьяне расступились: их было человек пятьсот или шестьсот, все до одного вооруженные.
Кадудаль и Ролан въехали в освещенное пространство. Их окружали метавшиеся и кричавшие люди.
Суматоха усиливалась; тесня друг друга, эти люди устремлялись на дорогу, что вела к селению Тридон.
По этой улице медленно ехал дилижанс, сопровождаемый двенадцатью игуанами: двое шагали справа и слева от кучера, десять других наблюдали за дверцами.
На середине площади дилижанс остановился.
Крестьян так занимал дилижанс, что мало кто обратил внимание на Кадудаля.
— Эй! — крикнул Жорж. — Что у вас тут происходит?
Услышав знакомый голос, все обернулись и обнажили головы.
— Круглоголовый! — разом выдохнула толпа.
— Он самый, — отозвался Кадудаль.
Один из крестьян подошел к Жоржу.
— Разве вас не оповестили Благословенный и Идущий-на-Штурм? — спросил он.
— Да. Так вы захватили этот дилижанс на пути из Плоэрмеля в Ван?
— Да, мой генерал, его остановили между Трефлеаном и Сен-Нольфом.
— Он там?
— Надо думать.
— Поступайте, как вам подскажет совесть; если это грех перед Богом, то берите его на себя: мое дело судить за грехи перед людьми. Я останусь здесь, но не намерен ни во что вмешиваться. Не будет вам от меня ни запрета, на помощи!
— Ну, что он сказал, Рубака? — раздались со всех сторон голоса.
— Он сказал: «Поступайте, как вам подскажет совесть, а я умываю руки».
— Да здравствует Круглоголовый! — закричали крестьяне и ринулись к дилижансу.
Кадудаль оставался неподвижным среди бурного людского потока.
Ролан замер на месте рядом с ним. Его разбирало любопытство: он не понимал, что здесь происходит.
Человек, говоривший с Жоржем, тот, кого называли Рубакой, отворил дверцу.
Можно было разглядеть дрожавших от страха пассажиров, которые сбились в кучку в глубине дилижанса.
— Если вы ни в чем не провинились ни перед королем, ни перед Богом, — загремел голос Рубаки, — то выходите спокойно. Мы никакие не разбойники, а христиане и роялисты.
Как видно, это заявление успокоило путешественников: из дилижанса вышел мужчина, вслед за ним две женщины, потом третья с младенцем на руках и еще один мужчина. Каждого пассажира шуаны внимательно разглядывали и, убедившись, что это не тот, кто им нужен, пропускали:
— Идите!
В карете оставался только один человек. В дверцу сунули пылающий факел, и стало видно, что это священник.
— Служитель Божий, — обратился к нему Рубака, — что ж ты не выходишь вместе с другими? Ведь я сказал, что мы роялисты и христиане. Или ты не слышал?
Священник не шевельнулся, зубы у него так и стучали.
— Чего ты так испугался? — продолжал Рубака. — Или твое одеяние тебе не защита? Человек в сутане не может согрешить ни против короля, ни против Церкви.
Прелат съежился и глухо пробормотал:
— Смилуйтесь, смилуйтесь!
— Помиловать тебя? — удивился Рубака. — Выходит, ты сознаешь за собой вину, негодяй ты этакий!
— О! — вырвалось у Ролана. — Господа роялисты и христиане, так-то вы обходитесь со служителем Божьим?
— Это не служитель Божий, — возразил Кадудаль, — а слуга Сатаны.
— Кто же он?
— Безбожник и цареубийца! Он отрекся от Бога и подал голос за казнь короля — это член Конвента Одрен!
Ролан содрогнулся.
— Как же с ним поступят? — спросил он.
— Он убил и будет убит! — отрезал Кадудаль.
Тем временем шуаны вытащили Одрена из дилижанса.
— Это и впрямь ты, ванский епископ! — продолжал Рубака.
— Смилуйтесь! — взмолился Одрен.
— Тебя-то мы и ждали! Нас оповестили, что ты едешь в этом дилижансе.
— Смилуйтесь! — в третий раз возопил епископ.
— У тебя есть с собой епископское облачение?
— Есть, друзья мои.
— Ну, так наряжайся, — давненько мы не видывали вашего брата.
Из дилижанса выбросили дорожный сундук, принадлежавший Одрену, сорвав замок, вынули из него полное епископское облачение и передали прелату.
Когда Одрен облачился, крестьяне стали в круг с ружьями в руках.
Отражая пламя факелов, ружейные стволы отбрасывали зловещие молнии.
Двое крестьян взяли епископа под руки и поставили в центре круга. Он был бледен как смерть.
На минуту воцарилось гробовое молчание.
Но вот послышался голос Рубаки.
— Сейчас мы будем тебя судить! — заявил шуан. — Служитель Божий, ты изменил Церкви! Сын Франции, ты осудил на смерть своего короля!
— Увы! Увы! — пролепетал Одрен.
— Это правда?
— Не смею отрицать…
— Потому что отрицать это невозможно. Ну, что скажешь в свое оправдание?
— Граждане…
— Мы тебе не граждане! — громовым голосом прервал его Рубака, — мы роялисты!
— Господа…
— Никакие мы тебе не господа — мы шуаны!
— Друзья мои…
— Какие мы тебе друзья? Мы твои судьи! Тебя спрашивают судьи — отвечай!
