— А! Да ты не кучер, а бандит! — закричал полицейский, выпрыгнув из купе, и навел пистолет на Монбара. — Ты ответишь за все!
Но не успел он прицелиться, как Монбар выстрелил в него, и полицейский, смертельно раненный, рухнул под колеса кареты.
Его палец, сведенный судорогой, непроизвольно нажал на курок. Раздался выстрел, но пуля никому не причинила вреда.
— Кондуктор! Кондуктор! — в бешенстве кричали офицеры. — Разрази вас гром!.. Откройте же дверцу!
— Господа! — заявил Морган, приближаясь к карете. — Мы ничего не имеем против вас, нам нужны только казенные деньги! Эй, кондуктор, живо — пятьдесят тысяч франков!
Два выстрела грянули из кареты в ответ на его слова. Стреляли офицеры; им так и не удалось выломать дверцу, не смогли они и протиснуться в оконце.
Один из этих выстрелов в кого-то попал, ибо раздался яростный крик и одновременно блеснула молния, осветив дорогу.
Командир бригады охнул и, сраженный наповал, упал на Ролана.
Ролан выстрелил из второго пистолета, но ответного выстрела не последовало. Оба его пистолета были разряжены: запертый в карете, он не мог пустить в ход саблю и в бешенстве что-то хрипло кричал.
Тем временем кондуктора принудили отдать деньги, приставив ему к горлу пистолет. Двое мужчин завладели Мешками, содержавшими пятьдесят тысяч франков, и навьючили их на коня Монбара, которого привел сюда его конюх; он был образцово оседлан и взнуздан и имел такой праздничный вид, как будто его хозяин отправлялся на свидание.
Монбар сбросил тяжелые сапоги и, оказавшись в изящных туфлях, вскочил в седло.
— Наилучшие пожелания первому консулу, господин де Монтревель! — крикнул Морган.
И, повернувшись к своим товарищам, он скомандовал:
— Скорей отсюда, ребята! Какой угодно дорогою! Место встречи известно. До свидания завтра вечером!
— Да! Да! — откликнулось десять или двенадцать голосов.
И отряд мигом рассыпался, как разлетается стая вспугнутых птиц. Всадники скрылись в глубине долины, в тени деревьев, окаймляющих речку и обступивших Белый Дом.
В эту минуту послышался топот мчавшихся карьером лошадей, и на холме, с которого сбегала дорога, появились всадники эскорта; они слышали выстрелы и устремились вниз с быстротой горного обвала.
Но было уже поздно. Они застали лишь кондуктора, сидящего на краю придорожной канавы, трупы полицейского агента и командира бригады и увидели Ролана, беснующегося взаперти, словно пойманный лев, грызущий прутья своей клетки.
Пока в местных кругах и в провинциальной печати обсуждали на все лады описанные нами происшествия, в Париже назревали другие события, гораздо более важные, о которых вскоре должны были заговорить во всех странах и в газетах всего мира.
Лорд Тенли возвратился из Англии и привез ответ своего дяди, лорда Гранвилла.
Ответ состоял из письма, обращенного к г-ну де Талейрану, и официальной ноты, адресованной первому консулу.
Письмо гласило следующее:
Письмо было сухим, официальная нота — ясной.
Мало того: послание королю Георгу было написано первым консулом собственноручно, тогда как король Георг, «не нарушая установленный в Европе порядок ведения переговоров с иностранными державами», прислал ответ, продиктованный им какому-то секретарю.
Правда, под нотой стояла подпись лорда Гранвилла.
В ноте содержались резкие обвинения, направленные против Франции; говорилось о духе смуты и мятежа, царящем в ней, об опасности, какую этот мятежный дух представляет для всей Европы, о том, что все европейские монархи, из чувства самосохранения, должны объединиться и положить этому конец. Короче говоря, враждебный тон ноты означал продолжение войны.
При чтении столь резкого послания глаза Бонапарта гневно сверкали, что предвещало важные решения, подобно тому, как молния предвещает гром.
— Итак, сударь, это все, чего вам удалось добиться? — спросил он, повернувшись к лорду Тенли.
— Да, гражданин первый консул.
— Разве вы не передали вашему дяде на словах все то, что я просил вас ему передать?
— Я повторил все слово в слово.
