Еще несколько слов.
Двадцатого брюмера в час ночи Бонапарт был избран на десять лет первым консулом и взял себе в помощники Камбасереса и Лебрена, избранных вторыми консулами; при этом он твердо решил присвоить себе функции не только своих двух коллег, но и министров.
Вечером 20 брюмера он лег спать в Люксембургском дворце на кровати гражданина Гойе, который был выпущен днем на свободу вместе со своим коллегой Муленом.
Ролан был назначен комендантом Люксембургского дворца.
Прошло некоторое время после военного переворота, вызвавшего громкие отклики во всей Европе, лик которой Бонапарту предстояло на время изменить, подобно тому, как шторм меняет лик океана. Утром 30 нивоза, или, говоря более понятным языком, 20 января 1800 года, Ролан, исполняя свои новые обязанности, просматривал объемистую почту, и среди полусотни прошений об аудиенции его внимание привлекло письмо такого содержания:
Ролан дважды перечитал послание, на минуту задумался, потом быстро встал и, войдя в кабинет первого консула, молча протянул ему письмо.
Бонапарт прочитал послание, причем его лицо оставалось непроницаемым, на нем не отразилось даже удивление.
— Надо зажечь огонь, — лаконично сказал первый консул.
И вернул письмо Ролану.
На другой день в семь часов вечера в окне уже виднелся свет, и в пять минут восьмого Ролан стоял в ожидании у маленькой двери, выходящей в сад. Через несколько мгновений в дверь постучали три раза, как это делают франкмасоны: два быстрых удара и через миг еще один.
Дверь тотчас же открылась, и на сероватом фоне зимнего ночного неба отчетливо выступила фигура в плаще; но пришедший в темноте не мог разглядеть Ролана.
Не видя никого перед собою, человек в плаще застыл на месте.
— Войдите! — сказал Ролан.
— А! Это вы, полковник!
— Откуда вы знаете, что это я? — удивился Ролан.
— Я узнал вас по голосу.
— По голосу? Но ведь мы с вами находились вместе всего несколько минут в авиньонской гостинице, а за это время я не произнес ни слова.
— Значит, я слышал ваш голос где-то в другом месте.
Ролан ломал голову, недоумевая, где бы глава Соратников Иегу мог слышать его голос.
Но незнакомец шутливо спросил его:
— Неужели, полковник, из-за того, что мне знаком ваш голос, вы не дадите мне войти?
— Нет, нет, — отвечал Ролан. — Держите меня за фалду мундира и следуйте за мной. Я нарочно не велел освещать лестницу и коридор, который ведет в мой кабинет.
— Благодарю вас за предусмотрительность. Но раз вы мне дали слово, я прошел бы по дворцу из конца в конец, даже если бы он был освещен a giorno[17], как говорят итальянцы.
— Да, я дал вам слово, поэтому спокойно поднимайтесь по лестнице.
Моргана не приходилось подбадривать, он смело последовал за своим проводником.
Поднявшись по ступенькам, Ролан углубился в коридор, столь же темный, как и лестница; пройдя шагов двадцать, он отворил дверь и очутился у себя в кабинете.
Морган вошел вслед за ним.
Комната была освещена, но горели всего две свечи. Морган первым делом сбросил плащ и положил свои пистолеты на стол.
