Мулен и Гойе были ошеломлены: отставка Барраса разрушила все их планы!
Бонапарту уже нечего было делать в Совете старейшин, но предстояло еще многое совершить во дворе Тюильри.
Он спустился по лестнице дворца в сопровождении всех примкнувших к нему.
Как только солдаты увидели его, вновь раздались крики: «Да здравствует Бонапарт!» — еще более бурные, чем при встрече.
Он вскочил на коня и подал знак, что собирается говорить.
Десять тысяч голосов мигом смолкли, и как по волшебству воцарилась тишина.
— Солдаты! — заговорил Бонапарт таким мощным голосом, что было слышно всем и каждому. — Ваши товарищи по оружию, защитники наших границ, лишены самого необходимого! Народ бедствует! И во всем этом повинны заговорщики, против которых я собрал вас сегодня! Я надеюсь в скором времени повести вас к победам, но сначала мы должны обезвредить всех, кому ненавистны общественный порядок и всеобщее благо!
То ли все устали от правления Директории, то ли сказалось властное обаяние этого человека, призывающего к победам, от которых уже отвыкли, — только поднялась волна восторженных криков и, как пороховая дорожка, прокатилась от Тюильри к площади Карусель и от площади Карусель к примыкающим улицам.
Тем временем Бонапарт обратился к Моро:
— Генерал, сейчас я докажу вам свое безграничное доверие! Бернадот, которого я оставил у себя дома, отказался присоединиться к нам и имел дерзость заявить мне, что, если Директория ему прикажет, он выступит против мятежников, кто бы они ни были! Генерал, я поручаю вам охрану Люксембургского дворца! Теперь от вас зависит спокойствие Парижа и благополучие Республики!
И, не ожидая ответа Моро, он поскакал галопом вдоль развернутого строя солдат.
Моро из честолюбия согласился участвовать в этой грандиозной драме и теперь был вынужден принять роль, которую ему поручил ее автор.
Гойе и Мулен, вернувшись в Люксембургский дворец, не обнаружили там никаких перемен: часовые по-прежнему стояли на своих постах. Члены Директории удалились в одну из приемных президента и стали обсуждать создавшееся положение.
Между тем генерал Жюбе, комендант Люксембургского дворца, получил приказ явиться к Бонапарту в Тюильри вместе со стражей, охранявшей дворец, и генерал Моро тут же занял его место, приведя с собою солдат, возбужденных речью Бонапарта.
Гойе и Мулен составляли послание к Совету пятисот, выражая энергичный протест против совершившегося переворота.
Закончив послание, Гойе передал бумагу своему секретарю, а Мулен, едва державшийся на ногах от голода и усталости, направился в свои покои подкрепиться.
Было около четырех часов дня.
Через минуту-другую вернулся секретарь Гойе; вид у него был крайне взволнованный.
— Что такое? — спросил Гойе. — Вы еще не ушли?
— Гражданин президент, — отвечал молодой человек, — мы с вами оказались пленниками во дворце!..
— Как так пленниками?
— Стражу сменили, и теперь генерал Жюбе уже не командует ею.
— Кто же вместо него?
— Я слышал краем уха, что это генерал Моро.
— Моро!.. Быть не может… А где этот подлец Баррас?
— Уехал в свое имение Гробуа.
— О! Мне необходимо увидеться с Муленом! — воскликнул Гойе и бросился к двери.
Но в коридоре ему преградил дорогу часовой.
Гойе попытался пройти.
— Проходу нет! — сказал часовой.
— Как нет прохода?
— Нету.
— Но я президент Гойе!
— Проходу нет! Таков приказ.
Гойе понял, что ему не отменить приказа. Сила была не на его стороне.
Он вернулся в свои покои.
Тем временем генерал Моро явился к Мулену, желая оправдаться перед ним.
Но бывший член Директории не стал его слушать и повернулся к нему спиной.
Моро все же попытался заговорить.
— Генерал, — остановил его Мулен, — ступайте в переднюю, там место тюремщикам!
Моро поник головой и наконец понял, что попался в ловушку и погубил свою репутацию.
В пять часов Бонапарт уже возвращался на улицу Победы в сопровождении всех находившихся в Париже генералов и высших офицеров.
Даже самые слепые, не уразумевшие, что означало 13 вандемьера, что означало возвращение Бонапарта из Египта, увидели, как над Тюильри поднялась пламенеющая звезда его судьбы: они поняли, что не могут играть роль солнца, и спешили стать спутниками.
Крики «Да здравствует Бонапарт!», подобно буйному морскому приливу, прокатились по улице Монблан и захлестнули улицу Победы, возвещая Жозефине возвращение ее супруга.
Впечатлительная креолка ожидала его с замиранием сердца; она устремилась к нему навстречу, но от волнения не могла выговорить ни слова.
— Успокойся! — утешал ее Бонапарт, который, возвратившись домой, стал по-прежнему добродушным. — Успокойся! Сделано все, что было возможно сегодня.
— А ты покончил с этим, друг мой?
— О нет, — отвечал Бонапарт.
— Значит, завтра опять придется что-то предпринимать?
— Да, но на завтра остается лишь пустая формальность.
Правда, с этой «формальностью» оказалось не так-то легко покончить; но всякий знает, к чему привели события, разыгравшиеся в Сен-Клу. Поэтому мы не станем их излагать и перенесемся мысленно к главным нашим героям, от которых мы ненадолго оторвались, сосредоточив внимание на знаменитом историческом лице, введенном нами в роман.
