Сорняк полностью

С гневом и ужасом вспоминаю тот день вскоре после бойни, я тогда жил у своих родных в Дюссельдорфе.

Возвращаясь с прогулки, я заметил странное оживление возле дома: полиция досматривала двух человек в машине, припаркованной в неположенном месте. Чуть поодаль я увидел коренастого бородача – казалось, он прятался за рекламным щитом. Я мгновенно свернул на платную парковку, быстро взобрался на площадку верхнего этажа и сверху смог лучше рассмотреть, что происходит.

Полицейский, закончив досмотр, ограничился тем, что пожурил водителя за нарушение правил, вернул ему документы и пошел прочь. Когда полицейская машина уехала, бородач сразу же подошел к машине нарушителя и что-то сказал ему: я распознал сицилийский говор.

– Пора убираться отсюда! – почти крича, ответил тип за рулем, добавив, что у полиции уже есть некоторые сведения. Бородач пробурчал что-то вроде: “Хорошо, хорошо”.

Я мигом вспомнил, что в отдел регистрации иммигрантов на Сицилии я сообщил все данные о своей родне в Дюссельдорфе. И догадывался, кто мог разболтать эти сведения. Со стукачом я еще расквитаюсь, но сначала должен выяснить, кто эти люди из машины. Я узнал это несколько лет спустя из уст того самого типа за рулем – тогда я не знал его, а впоследствии он стал моим союзником. Он рассказал, что бородач был его земляком, по имени Миртилло. Они с братьями наводили страх на всю деревню. Безжалостные преступники, хладнокровные убийцы. Возможно, мне самому пришлось бы разделаться с ними.

Я не стал возвращаться к родственникам домой и сел на первый поезд до Гамбурга, стараясь успокоиться и не терять головы.

В Дюссельдорфе, убеждал я себя, опасность мне больше не угрожает, ведь убийцы поняли, что их опознали бы, попытайся они свести со мной счеты. Полиции известны их имена и внешность, и, если бы меня убили, их вычислили бы мигом. Это верно, как дважды два. Я мог не тревожиться.

Но, в любом случае, мне следовало уехать, я и так потерял много времени на подготовку к мести. Мои основные враги находились за решеткой, но скоро их освободят, и нужно встретить их в полной боевой готовности.

Есть фотография, которая служит мне закладкой в книге. Время идет, цвета на снимке тускнеют, но все равно эта фотография останется моей любимой и всегда будет лежать между страниц моих любимых книг, пусть даже совсем поблекшая.

Я помню момент, когда она была сделана. Мы только что пообедали, дед сидит во главе стола: очки на переносице, футболка, добродушное лицо. Я стою рядом, держа деда за руку. Я был счастлив и вовсе не подозревал, что несколько часов спустя, тем же вечером, деда пристрелят, как собаку.

Сегодня ночью я снова видел его во сне. Он чаще других снится мне. Чаще отца и матери. И я всегда вижу его живым, хотя потом особенно остро осознаю, что дед мертв. Это всегда простые, бесхитростные сны, которые переносят меня в дни отрочества.

Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал деда. Его лицо с широкой улыбкой постоянно всплывает в памяти, сопровождая каждую мою мысль. И каждое мое действие – читаю ли я, умываюсь ли, ем, пью, бегаю, качаю пресс, пишу, учусь. Он всегда там, в уголке памяти. Иногда дед так добр, что приходит пожелать мне спокойной ночи.

А я все более убеждаюсь, что мой дед был особым человеком, настоящим мудрецом. Он передал мне настоящую свободу мысли, редкий дар в мире старых ханжей.

В семь лет дед подарил мне первый кожаный мяч. Мяч был таким красивым, таким тяжелым для моих маленьких ручек, таким блестящим. Я не мог на него налюбоваться. Некоторое время я даже не осмеливался с ним играть.