— Сколько тебе нужно времени? Сто пятьдесят лет, как всем? Но зачем? Насколько осмысленно бы ты жил, насколько ярко? Знаешь, когда люди жили лет тридцать, не было смысла тратить десятки лет на создание комфорта. Теперь люди находят это разумным, ради будущей счастливой и плодотворной жизни. Только время не обмануть — даже с идеальным здоровьем, в шестьдесят не захочется разрушать старое и творить. А дальше наскучит и жить. Груз воспоминаний тяжёл, и нет новых чувств — влюбится пятьсот раз за жизнь невозможно. Работа, пусть самая распрекрасная, надоест. А тело в полном порядке, ему жить и жить! И общество требует деятельности! Вот и живут, а правильнее сказать — существуют в ледяном застывшем кошмаре, старые душой и молодые телами, накачанные стимуляторами амёбы… — Эйприл провела ладонью по волосам. В полутьме вспыхнули белые искры. — Тоже так хочешь? Может лучше, забыть о страхе и начать жить сейчас? Ты зря тратишь время, а просишь ещё! Зачем?
— Зачем? — голос мальчишки срывался, в горле стоял ком, мешающий говорить. — А зачем я жил, для чего что-то делал? Рос, учился, общался… Бегал по лужам, разговаривал и мечтал…
— Я не знаю.
— Наверное, надо было сконцентрироваться на главном. Тогда удалось бы прожить более интересную жизнь.
— Нет, Кир. Прожить можно лишь ту, которая есть. Единственную, свою. Вспомни её, скоро некому будет уже вспоминать.
— Маяк не поможет? Он работает на уровне атомов, значит и опухоль сможет убрать. Или сделать новое, хорошее тело, а старое уничтожить.
— Нет.
По щекам покатились слёзы — разумеется, сами собой.
— Почему?
— Равновесие. У всего есть цена.
— Но я готов заплатить! Отдать всё, что угодно!
— Уверен? А что у тебя есть? Жизнь — это много, Кирилл. Очень много. Догадываешься, что нужно отдать, чтобы не нарушить баланс?
— Что? Что?! — Кир больше не сдерживался, а только размазывал сопли.
Эйприл положила руку ему на плечо.
— Ты устал. Отдохни… Мы вернёмся к этому разговору. Потом, ещё очень нескоро.
Взошедшее солнце осветило веснушки и спадающие на плечи огненно-рыжие локоны. Заблестели изумрудом глубокие, как лесные озёра, глаза.
— Держи! Твоя очередь греться.
Эйприл сняла жёлто-зелёную куртку — одну на двоих, и накинула мальчишке на плечи.
Когда, возвратившись на Станцию, они шли мимо антенного поля, Кир произнёс:
— Мне нужно немного побыть одному. Приду через час.
Эйприл кивнула.
В этом месте Кир терял чувство времени, потому заранее поставил будильник наручных часов. Откинулся назад, на грань пирамиды, и растворился в двух голубых бесконечностях — океане цветущего льна и просторе небес. Белое покрытие не нагревалось, зато прекрасно отражало солнечный свет, и мальчишка растаял в весенних лучах, исчезая…
Пронзительный писк разрушил хрустальные стены сна.
Пора! После приятной неги, в которой Кир не осознавал, кто он и что с ним происходит, столкновение с действительностью казалось адом. Он пожалел о своей слабости — о том, что позволил себе исчезнуть, забыть ужас своего положения.
Смерть!
Это не волшебное растворение в цветущей степи.
Ничто! Непредставимое ничто…
Было в сто раз хуже, чем до дремоты. Мальчишку трясло на тёплом ветру.
Кир понимал, глупо задавать вопросы вроде: «Отчего это случилось со мной?» Ответ и так был известен: «Почему нет?» Рано или поздно, исчезнуть придётся всем, привилегий тут быть не может. И всё же, захлёстывало отчаяние, и он вопрошал: «Почему я, это именно я? Отчего я не кто-то другой?»
Ведь иногда, быть собой по-настоящему жутко…
— Скажи, разве тут плохо? Всё, как на ладони.
Ещё бы! Здание корпорации «Aeon» самое высокое в городе. И одновременно — самое необычное, выполненное в виде сверкающих рёбер, торчащих из громадного бассейна с густым бирюзовым гелем.
С него открывается потрясающий вид: небоскрёбы и взлетевшие над землёй на ажурных опорах транспортные развязки, многоярусные сады и острые шпили, а главное — набережная и океан. По левую руку — купола ферм, омываемые волнами, а совсем далеко, у самого горизонта — острова. Вращаются лопасти установленных в океане и встроенных прямо в дома ветряков.
Не скажу, что тут плохо. Наоборот, захватывает дух. Но…
Глядя на город с самой высокой точки, вспоминается сон. Сахарные дома и вспышка, что их поглотила. Благодаря странным снам, теперь мне известно, что это Фиест кода-то бомбил Диэлли. Давно, больше пятнадцати лет назад. Как раз, когда я родился…
Но почему мне всё это сниться?
От чёрного фотоэлектрического покрытия поднимается жар, и на носу уже висит капелька пота.
Тайком вытираю её ладонью. Хочется пить…
— Слишком тут жарко. На набережной можно было поесть мороженого, искупаться.
— Мы ещё не пришли! Во-о-н там будет отлично! — она указывает подбородком на куб опорной станции, увешанный блоками вентиляции. — Тень и ветерок.
Легко перемахнув через сетчатый забор, по свернувшимся толстыми змеями вентиляционным рукавам мы взбираемся на крышу станции и усаживаемся на парапет.
Бело-голубой алмаз солнца, зеркальные грани растворённых в золотой дымке небоскрёбов. А дальше — набережная, океан, паруса.
