— Конечно же сердцем, Кирилл. Музыку всегда слушают сердцем... Правда, с музыкой у меня ничего не выходит: плаваю наверху, по тонкой плёнке сознания. А чтобы творить — нужно нырнуть в тёмную глубину неосознаваемого. Но я не могу — боюсь. Ведь недавно тонула...
Они гуляли до вечера. Каждый старался угодить другому, уступить, понять чуждую точку зрения. И, вроде бы, получалось.
Эйприл была настолько этому рада, что про обед просто забыла, а Кир не решился напомнить. Было по-настоящему здорово рядом с девчонкой, понимающей его с полуслова.
На закате они залезли на южную арку, и это случилось...
Они болтали ногами над бездной, но смотрели не вниз — на уставший за день океан, не на прячущееся за горами смущённое солнце, а только в глаза. Тонули друг в друге и растворялись — полностью, до момента, когда не остаётся уже никакого «себя».
И когда последний луч солнца угас, их губы соприкоснулись. У Кирилла они оказались безвкусными, а у Эйприл солёными — вероятно, от утренних слёз.
На ужин Эйприл приготовила блины. Кир поморщился.
— Ты что? Разве ты их не любишь? — удивилась девчонка, жадно запихивая в рот маслянистый кусок.
— Надоели уже... Одно и тоже целые дни...
— Целые дни? — Эйприл озадачено хлопала рыжими ресницами.
— Ага. Всё время их ем! А ты разве нет?
— Ну да... — по привычке, Эйприл решила соврать, хотя врать в этот раз не хотелось.
Кир посмотрел на ящик с консервами.
— А где Облако? И, что он ест?
— Вот же заладил! Откуда мне знать? У меня нет с ним телепатической связи!
— Вдруг он в беде?
— Нет. Я бы почувствовала.
Кир не нашёлся, что на это сказать...
Возле ректора валялись клоки белой шерсти.
Облако вылизывал жёлто-чёрный бок. Он очень хотел стать ягуаром. Сначала — ягуаром, а потом — львом. Или, кем-то ещё. Не столь важно, главное — бесконечная трансформация...
И охота.
Белоснежный пол, голубые насосы и серебристые трубы были усеяны кровавыми отпечатками лап.
Прямо над Облаком билось и завывало чёрное пламя.
Люди, машины и роботы остались внизу.
Весь этот человеческий муравейник — галдящий, жующий и жаждущий развлечений.
Улицы, пропитанные вонью жратвы и ароматами похоти, утопленные в фальшивом свете витрин — холодный неон, сотни раз отражённый от стёкол. Призраки-голограммы над цепями огней, над потоками транспорта.
Город... Алчущий, ждущий, текущий. Пожирающий тебя до конца, до кусочка...
Тут тишина. От режущих слух пульсаций мегаполиса остался только еле слышный отдалённый шепоток.
Только звёзды и тьма. Да вспышки красных заградительных огней, установленных на высоких металлических штангах.
Мне есть над чем поразмыслить.
Мэйби...
«Кир, я ведь давно тебя знаю. Давно люблю».
Что это было? Откуда она меня знает? Ещё и любит давно!
Фиест...
Почему ГСН не поднимает тревогу? Он — взрослый, ВДК у него установлен.
Слышу в голове голос Мэйби: «Наивный, ты считаешь, что у Президента и солдата — одинаковые ВДК? Открою страшную тайну: в обществе, у каждого своя степень свободы».
Надо признать, что степень свободы Фиеста зашкаливает!
С каждой секундой, я знаю о жизни всё меньше и меньше...
Вероятно, это и значит: «взрослеть». Подростки не сомневаются.
Краем глаза я замечаю, что слева от меня сгущается темнота, и, в тот же миг, на спину мягко ложится мужская рука.
Повернув голову, вглядываюсь в окрашенное светом красных огней лицо.
Хищный нос, бескровные губы, зачёсанные назад серые волосы.
Всего лишь неделю назад, я, вероятно, со страху наделал в штаны. Сейчас я не чувствую ничего.
Он молчит. А мне, сказать ему нечего.
Мы просто сидим и глядим на потоки машин, на жёлтые огни небоскрёбов, на звёзды.
В небесах, от горизонта до горизонта, подсвеченные полной луной, сияют серебристые облака.
Рука неожиданно тёплая. Никакого холода, как тогда, в трамвае.
Наконец, он прерывает молчание. Голос шелестит, будто сухая листва:
— Любишь звёзды? Я тоже... Больше, чем что-то другое... Они как девчонки.... Смеются, водят по небу хороводы... Знаешь, Кирилл, не сочти меня сумасшедшим, но иногда, в такие вот ясные ночи, я слышу их песни. Тогда забываешь, что малышки зарыты в земле, а звёзды — шары раскалённого газа... Знаешь, мы ведь похожи — я и девчонки. Мы забираем жизни: они, когда вырастают — у мужчин, я — у них... Но жаждем при этом другого, поэтому ищем — непрестанно, без устали... Впрочем, все ищут только одно...
Слова шуршат, цепляясь одно за другое:
— Да, я люблю звёзды и облака... И наши платаны.
Наши?!
— И трамвай. Этот электрический запах... Будто скользишь сквозь грозу!
От тёплой руки — вниз, по спине катятся волны холода.
— Снова гадаешь, что же нас связывает?
Откуда он...
