Размышляет Либединский и о будущем города: «Если городом считать совокупность зданий, то от Сталинграда мало что осталось, по преимуществу камни, но эти камни щедро окрашены кровью героев… Это камни победы. И нужно, чтобы были сохранены все многочисленные памятники боев на улицах Сталинграда, места подвигов и доблестных смертей и могил героев».
Конечно, город надо было отстраивать, восстанавливать, но как жаль, что так мало в нем сохранилось этих священных, обагренных кровью камней…
Зашел ко мне Николай Кружков и спрашивает:
— Хотел бы встретиться с Валентином Катаевым?
— Конечно, — ответил я, — кто бы отказался?
— Я приведу его. Когда бы ты смог?
— В любое время, хоть сейчас…
Я как раз вычитывал полосы и сказал это, не сомневаясь, что Кружкову надо еще условиться с Катаевым о встрече и что она сегодня не состоится. Но Кружков тут же и поймал меня на слове.
— Катаев у меня в комнате. Принес стихи.
— Стихи?..
Я знал его повести, видел пьесы, читал его очерки — в военные годы фронтовые корреспонденции и новеллы Катаева публиковались в «Правде» и «Огоньке». Но стихи его мне никогда не попадались.
Николай Кружков, старый друг Катаева, сказал мне, что Валентин Петрович начинал как поэт, но потом забросил стихи. А вот сейчас написал.
Через несколько минут Катаев уже был у меня. Я рад был познакомиться с ним. Мне все в нем нравилось — и непритязательная одежда, и простая товарищеская манера вести разговор, и ироническая улыбка, и неистребимый одесский акцент, который ощущался в его речи. Мы только познакомились, но мне казалось, что я знаю Катаева не один год.
В ту пору редакционной коллегии в «Красной звезде» не было. Редактор в полном смысле этого слова был единоначальником и назывался не главным, как это принято ныне, а ответственным редактором. В какой-то степени редколлегию тогда заменяла так называемая «малая летучка», или «малая планерка», — заместители редактора, начальники отделов и некоторые другие сотрудники редакции. Вот и сейчас по случаю встречи с Катаевым в редакторский кабинет пришли Карпов, Вистинецкий, Ерусалимский, Гатовский, Денисов…
Обычно, когда писатели приносили а «Красную звезду» материал, а тем паче стихи, я не переправлял их, как ныне принято, по «лесенке» начальнику отдела, его заместителю, литработнику… Я старался тут же, при авторе, прочитать, чтобы не томить его и сразу решить — пойдет или нет? Так, думал, будет и сейчас. Но то, что принес Катаев, увы, невозможно было одолеть в один присест. В этой поэме было… восемьсот строк. Пришлось сказать автору, что сегодня же непременно прочтем, завтра дадим ответ. Потом я попросил Валентина Петровича, не согласится ли он съездить на фронт и написать еще что-нибудь для «Красной звезды».
— Охотно поеду, — согласился Катаев.
Ночью, после того как были подписаны полосы в печать, мы с Кружковым неторопливо читали поэму. Называлась она «Мария». Это было драматическое повествование о судьбе советской девушки из старинного русского городка, угнанной в фашистскую неволю. Отдали ее батрачить какой-то фрау, жене оберштурмфюрера. Фрау обращалась с русской девушкой хуже, чем со скотиной, — била ее, истязала, морила голодом. Одна радость была у Марии, когда
словно журавлиный клин,
с востока курсом на Берлин
во тьме невидимы с земли
бомбардировщики плыли.
В эти светлые для Марии минуты ее мучители укрывались в подвале, а она бесстрашно оставалась во дворе, радуясь небу, в котором гневно гудели наши самолеты.
Судьба послала Марии счастье любить и быть любимой. Здесь, в гитлеровском плену, она встретила серба Вранко, пригнанного на фашистскую каторгу из Югославии и работавшего неподалеку на строительстве шоссе. Вдвоем они бежали из фашистской неволи. Но в пути Бранко, истерзанный непосильным трудом у немцев, умер. Мария, похоронив друга, продолжала путь и наконец вышла к своим. Выслушав рассказ Марии, потрясенный командир хотел было отправить ее в тыл, но Мария упросила оставить ее в полку.
Заканчивалась поэма символическим пейзажем:
Утром Кружков позвонил Валентину Петровичу и сказал, чтобы он не прозевал завтрашний номер «Красной звезды». Восемьсот строк «Марии» заняли два высоких подвала на третьей и четвертой полосах газеты — редкий случай, пожалуй, не только в военное, но и в мирное время.
Некоторое время спустя я как-то спросил Катаева, почему он решил на этом материале сочинить поэму, а не очерк? Валентин Петрович объяснил: в тот год стали широко известны злодеяния в фашистских лагерях и в городах Германии в отношении наших людей. Узнали, что на гитлеровской каторге томились не только русские, но и граждане других стран Европы. Узнали о братстве узников фашизма.
