3 апреля. В сводках Совинформбюро повторяется одна и та же формула: «На фронтах существенных изменений не произошло». Пожалуй, правильнее было бы сказать, что не только существенных, но и вообще никаких изменений не было.
Вот только в районе Северского Донца и города Изюма идут бои местного значения. После харьковского поражения наши войска заняли оборону на правом берегу реки и прочно удерживают свои позиции. Немцы — на левом берегу, их силы ослаблены, и дальше они продвинуться не могут ни на шаг, хотя пытаются это сделать. Об одной из таких попыток мы узнаем из репортажа нашего корреспондента по Юго-Западному фронту Агибалова. Он рассказывает, как немецкая танковая дивизия при поддержке артиллерии и самолетов предприняла попытку захватить выгодный плацдарм на правом берегу реки. Однако гвардейская дивизия генерала Тихонова, оборонявшая этот участок фронта, отразила вражеские атаки. Автор, анализируя этот бой и общую обстановку, делает вывод: не пройти здесь немцам.
Словом, это были бои местного значения, которые вообще-то не прекращаются ни на одном фронте даже в часы самого большого затишья.
Несколько дней тому назад судьба меня занесла на этот фронт. В городе Изюме на Харьковщине остались в немецкой оккупации мать и сестры моей жены с детьми. Ничего не знаю об их судьбе. Живы они или нет? Получив разрешение А. С. Щербакова, я вылетел на Юго-Западный фронт. Там встретился с командующим фронтом Н. Ф. Ватутиным. Встреча была дружеской, разговор длился до поздней ночи.
Николай Федорович — наш постоянный автор. В газете публиковались его статьи с первых дней войны, в частности, с Северо-Западного фронта, где он служил начальником штаба. Не помню случая, чтобы Ватутин отказался написать для нас. Так это было до мая сорок второго года. Но в этот месяц он стал заместителем начальника Генштаба, и его имя исчезло со страниц газеты. Не только он, но ни один из работников Генштаба не выступал в печати. Почему? Не потому, конечно, что им нечего было или они не хотели ничего сказать. Все помнили историю со статьей Г. К. Жукова, которую он написал по моей просьбе в начале войны для «Красной звезды». Сталин наложил на нее запрет, сказав, что нечего начальнику Генштаба заниматься… писаниной. После этого генштабисты боялись писать, чтобы не вызвать неудовольствия Верховного. Этот запрет действовал всю войну и даже долгое время после войны.
Ну а теперь, когда Ватутин стал командующим Воронежским, а затем Юго-Западным фронтом, действует ли этот запрет? Николай Федорович отшучивался… Все же договорились, что напишет. А писать есть о чем.
Конечно, не только об этом был у нас разговор. Беседовали о многих делах — и о фронтовых, и о «Красной звезде». А под конец я попросил у него «У-2», чтобы слетать в Изюм: побуду, мол, в частях и родных отыщу. Отказал! Ничего не мог я понять. После такой дружеской встречи! Оказывается, в небе неспокойно, и он не хотел, чтобы я рисковал. Все же упросил его. И дал мне не один, а два самолета, объясняя:
— Для сопровождения. На всякий случай… В Изюме я, к счастью, нашел родных, не успевших в свое время эвакуироваться. Семья целая, невредимая, но изголодавшаяся. Поскольку город оставался фронтовым и немцы его непрерывно обстреливали, я забрал всех в Москву, к себе…
Сегодня газета выступила по одному из важнейших вопросов фронтового бытия — о захоронении павших воинов. На эту тему напечатана статья начальника политуправления Юго-Западного фронта генерала С. Галаджева «Слава погибшего воина».
Во время войны — и при отступлении, и в обороне, и в наступлении — это был больной вопрос. Невольно приходит на память случай, который произошел у меня в Карпатах. Забегая вперед, расскажу о нем. В летний день я направился в одну из стрелковых дивизий. На поле, окаймленном редким лесом, где несколько дней назад шли бои, моим глазам предстала печальная картина. Там лежали двенадцать незахороненных воинов, молодых парней, именно на том месте, где их свалили вражеские пули. Под горячими лучами солнца их лица уже почернели. Дивизия ушла вперед, но своих павших воинов оставила на поле боя, не похоронила.
Я тотчас вернулся на КП армии, вызвал всех работников политотдела дивизии, собрал и своих политотдельцев, приказал взять лопаты, уселись мы в машины и поехали на то поле боя. Там вырыли братскую могилу, похоронили бойцов, отдали им салют пистолетными выстрелами и водрузили на могильном холме фанерную пирамидку. Это было уроком всем офицерам, рядовым и в первую очередь политработникам нашей армии. Не буду всего пересказывать, что было сделано для того, чтобы у нас в армии поняли: нет более святого дела, чем отдать последний долг человеку, сложившему голову в боях за Родину.
