Вышли на Тунгуску. В Тунгуске водятся красноперый хариус, ленок, таймень, можно поговорить с братом о рыбах, он ведь ихтиолог. В девятнадцать лет он открыл тень-сома, а сейчас занимается глубоководными видами, на его счету полторы дюжины рыб, найденных в пещерах, пролегающих под дном Тихого океана. Это зубастые и пучеглазые твари одна страшней другой, и каждая носит имя моего брата. Брат постоянно сидит на глубине и изучает прозрачных стеклянных уродцев, отчего стал немного похож на них: кожа бледная, лицо костистое, еще немного – и на носу вырастет манок для привлечения менее удачливых ихтиологов.
Насколько я знаю, брат полтора года охотится за невозможной двуроткой, близок к ее поимке и увенчанию лаврами, если бы не серьезное обстоятельство, брат на поверхность не поднялся бы. Явно.
Отец хмурился, пытаясь определить – стоит ли побеседовать сейчас или отложить до дома, до спокойной обстановки…
Еще в Тунгуске водятся тугунок, карликовый сиг. Над Тунгуской отец все-таки обернулся и протянул конверт.
– Возьми.
– Что это? – спросил я.
– Это тебе.
Я взял конверт. Тяжелый. Фамилия и просьба вручить непременно в руки. Вскрыт.
Понятно.
– Извини, – сказал отец. – Он открыл… Мы думали, что-то случилось… Что-то…
– Там только фамилия, – заговорил брат. – Я не знал, что это тебе, извини.
Я достал из конверта лист. Толстая, чуть синеватая шершавая бумага, написано от руки, почерк красивый, строгий.
Имя, фамилия, возраст. Прочитал.
– Я не очень…
– Тебя зовут в Большое Жюри, – перебил брат. – Что тут непонятного?
Брат определенно злился, потирал лоб и злился, уже не сожалел.
– Возьми лед, – снова предложил я. – Шишка же…
– Ты хоть знаешь, что такое Большое Жюри?! – не услышал брат.
Я примерно представлял, что такое Большое Жюри, но не помнил, когда оно собиралось последний раз, давно, значит.
– Это розыгрыш, – сказал я. – Большое Жюри сто лет не собиралось. Это шутка.
Брат рассмеялся. Мой брат мастер смеха, умеет смеяться десятками разных смехов. А скоро он станет мастером сморкания, он уже на этом пути.
– Это не розыгрыш, Ян, – вздохнул отец. – Боюсь, что это не розыгрыш.
Вышли к Енисею.
– Ты представляешь, какая это ответственность?! – спросил отец.
– Да, – ответил я.
– Нет, боюсь, ты не представляешь…
Отец погрозил пальцем, не мне, а как бы кому-то другому, сидящему у меня за спиной. Отец, когда принимается рассуждать о важных с его точки зрения вещах, становится чересчур серьезным, говорит нарочито отчетливо и делает руками деревянные жесты.
– Ты совсем не представляешь…
В Енисее осетр и стерлядь.
Кажется, я сказал это вслух.
– Ты хоть знаешь, кто входил в Большое Жюри?! – выкрикнул брат. – Какие люди?!
Я промолчал. А брат стал рассказывать, кто входил в Большое Жюри раньше. Великие. Ученые, основоположники научных школ, гении, провидцы, подвижники. Исследователи пространства, Брок, тот самый, что открыл Иокасту. Философы – Метцнер, например, два раза входил. Великие писатели. Великие музыканты. Великие организаторы. Незаурядные люди. Я слушал, смотрел на Енисей, мне Енисей из рек нравится больше всех, особенно после полудня.
– А теперь в Большое Жюри войдет наш Ян! – закончил брат.
– И что? – спросил я.
– Что?! Что ты там делать будешь?!
– Буду как все, – ответил я.
Брат опять расхохотался.
– Он прав, Ян, – сказал отец. – Это, по крайней мере, смешно…
Енисей по-особому блестит, из глубины.
– Там наверняка расскажут, что надо делать, – предположил я. – Как-нибудь справлюсь…
– Ты не можешь относиться к этому так легкомысленно, – продолжал отец. – Так нельзя…
– А что легкомысленного-то? – спросил я.
– Ты… Мы… Мы должны это всесторонне обсудить… Во‐первых, у тебя нет никакого опыта, ни жизненного, ни профессионального! Уж извини, но о многих предметах ты не можешь судить в силу своего… возраста. Во‐вторых, ты не работал в ойкумене. Да и вообще в дальнем космосе не был, дальний космос – это специфика… это, как ты знаешь, эвтаназия, а многие… многие плохо переносят смерть… А тебе предлагают не просто ойкумену, тебе предлагают отправиться на Реген! На Реген, ты понимаешь?! Я даже не знаю, сколько это векторов!
– Но меня выбрали…
– Тебя не выбрали! – вмешался брат. – Письма рассылаются случайно, могло любому прийти, могло мне прийти…
– Но не пришло, – заметил я.
Брат покраснел. Он всегда так краснел, перед тем как наброситься. Это очень удобно, я за полминуты знал, что он готовится прыгнуть.
– Письмо пришло мне, – повторил я.
– Письмо может прийти всякому… – брат пропустил слово. – Но это не означает, что всякий… индивид… должен соглашаться на приглашение!
Енисей красив в полуденном солнце. В нем водится стерлядь, водится четырехрогий бычок.
Покраснел, но не решился, мы давно не дрались, с тех пор как я поступил на семнадцатую станцию. Два с лишним года.
