Очень давно хочу попробовать написать про войну. Нет, не батальные сцены и фронтовые будни — такое и не буду пытаться, а жизнь простого люда в оккупации. По линии отца вся родня была под немцами — Орловская область, после войны ставшая Брянской. После освобождения, в сорок третьем ушли сразу на фронт: отец, дед и дядюшка — младший брат отца. Дед, в сорок первом не призванный по причине грыжи, стал ездовым, отец — артиллерист, дядюшка — пехотинец. Дедуля с отцом побывали-таки в Берлине. А дядюшка… месяц и десять дней не дожив до восемнадцати, остался в Польше. У каждой семьи есть свои деды, бабушки, отцы, дядюшки… Надеюсь, что таким образом я смогу выразить свое уважение всем — и погибшим, и живым, попавшим в те сороковые, роковые… Элементы фэнтези есть обязательно, по-другому не получится.НЕТ В РОССИИ СЕМЬИ ТАКОЙ… Весна в этом году выдалась ранняя и теплая, и ко Дню Победы в Березовке распустилась сирень, улицы утопали в различных оттенках сиреневого, а уж запах, казалось, заполонил все. Девятого мая все было как всегда — собрались сельчане у Памятника погибшим, были поздравления, цветы, речи… Игорь, внук бабы Стеши, обратил внимание на как-то странно себя ведущего деда Гриню: тот уже минут пять вертел головой, то поглядывая на Игоря, то глядя куда-то в поле. И вдруг, заорав как сумасшедший: — Панаска!! НАШИ!!Дождалися!! — ринулся бежать в поле. Ошарашенные сельчане наблюдали, как навстречу деду Грине бежит более крупная копия их Игорька и, схватив деда в охапку, высоко поднимает над головой. Дед же, захлёбываясь слезами, кричит: — Я знал, я верил!! — не замечая никого вокруг. А их сдержанный и всегда невозмутимый партизанский командир и фронтовик, Панас, плачет на груди у бережно обнимавшего его мужчины лет сорока. И бежит как молодая, бабка Стеша к копии Игоря, а огромный «Прохвессор» Василь тоже плачет, обнимая худенькую женщину лет сорока пяти, приговаривая: — Мамушка!
Жизнь Березовки, мирной деревеньки раскинувшейся привольно среди полей бескрайней орловщины, резко раскололась после двадцать второго июня. Враз не стало вечерних гуляний молодежи, до первых петухов распевающей песни, гармонисты Яков и Василь в первые же дни ушли на фронт, резко поубавилось молодых мужиков в деревне.
В конце июля пришла в деревню первая скорбная весть — похоронка на Степана Абрамова. Степана призвали в сороковом, сразу же после свадьбы со Стешкой Ефимовой, крупной, ядреной, отчаянной девкой, которая и за себя постоять могла, и в зубы дать, если что.
Было дело — прилетело от неё липучему, хамоватому Стаське Шлепеню, прозванному ещё с малолетства Слепнем. Парнишка рос пакостным, уверенным в своей безнаказанности, мамашка его, ядовитая сплетница, цеплялась как репей к каждому, кто косо глянул хотя бы на её чадушко. Местные девчонки, зная гадостную натуру, обходили его стороной. Подросший, он мотался по соседним деревням, и не одна девица потом рыдала в подушку. Давненько, ещё в школе, положил он глаз на Глафиру Ежову — светловолосая, голубоглазая, с косой до пояса, она не обращала на него никакого внимания. У неё с первого класса получилась дружба с Родионом Крутовым, с годами переросшая в любовь. Едва им исполнилось по восемнадцать они поженились, и Слепню оставалось только облизываться на расцветшую после рождения Грини Глафиру. Попытался он говорить ей вслед грязные слова, за что нещадно был бит Родей, на которого злобу затаил лютую.
— Встретимся мы ещё с тобой на узенькой дорожке!
— Все равно я тебе морду опять подпорчу, — был ответ.
В последнее время, перед его арестом, моталась к нему в деревню какая-то развинченная городская девка — Милка, которая спала с ним на сеновале и совсем не обращала внимания на вопли Слепнихи.
Году в тридцать шестом, будучи уверенным в своей неотразимости-смазливости, попытался Слепень прилипнуть к Стешке… улучил минутку и зажал её на пятачке за клубом. Она не стала кричать и вырываться, а молчком двинула ему коленом по достоинству и, когда он согнулся, треснула кулаком по башке, убегать не стала, схватив валявшуюся сучковатую палку, тут же добавила и по спине. Потерявший свою зазнобу Степан, бросив гармонию, выскочив на пятачок, увидел согнувшегося и зажимающего пах Слепеня, а рядом Стешку с кривой суковатой палкой в руках:
— Я тебе не Милка, руки отобью враз! — Увидев Степу, подхватила его под руку.
— Не переживай, он свое получил! — и увела оглядывающегося и сжимающего кулаки Степушку.
Слепню повезло, что она увела Абрамова, и отдышавшись, он побрел в хату, восхищаясь про себя: — Ну и девка!
Вскоре Шлепеней — папашку и сына арестовали, по деревне поползли слухи, что они замешаны в деле с барскими драгоценностями. Убегая в восемнадцатом году, помещик Краузе, якобы, не успел прихватить свои ценности, зарыв их где-то в огромном, выращенном вручную, парке. История была темная, за двадцать почти лет обросшая фантастическими домыслами, но все эти годы находились «кладоискатели» что потихоньку лазили по развалинам, бывшего когда-то большим и сожженным в лихие годы, барского дома. То ли Слепени нашли клад, то ли ограбили кого в те годы, но попался старый Шлепень в районе с брошкой и кольцом немалой стоимости. В тот же вечер и приехали за смазливым Стасяном на воронке. И деревня вздохнула свободнее — старая Слепениха, первая и самая яростная сплетница деревни, как-то съежилась, притихла и через три месяца преставилась.
— Стеша, получив похоронку, как закаменела. Она не выла, не кричала, как мать Степана, она просто молчала — резко похудевшая, с запавшими глазами, от неё осталась только тень той задорной заводилы и запевалы…
Становилось все тревожнее, через деревню день и ночь тащились усталые измученные гражданские, убегавшие от немцев, бабы помогали как могли, но беженцев меньше не становилось. Вдалеке еле слышно стало погромыхивать.
— Гроза, знать, идет где-та! — вымолвил дед Ефим, зябко кутающийся в куфайку и мерзнущий по причине многих лет.
— Нет, дед, это фронт громыхаеть, — ответил Никодим Крутов, — фриц-то прёть, уже под Киевом воюють наши-те. Ох, горе горькое, вот и повоевали малой кровью.
— Его Родион, ушедший на фронт двадцать четвертого июня, был где-то там, и кто знает, жив ли его единственный сын. Никодим каждый день ездил на стареньком дребезжащем лисапете в дальний, километров за десять, в лес. Всякий день привозил много грибов.
— Суши, Глаш, — говорил он снохе, — зима-то долгая и суровая будет, вон, приметы-те все на это указують. Вот и не верь посля такого, что грибов великий урожай — к войне.
Частенько брал с собой старшего внука Гриню, как две капли воды похожего на него: у того и другого рыжеватые волосы, серо-зеленые глаза, шустрые, худенькие, как два воробья, легкие на ногу, успевавшие везде. Только вот учился Гриня плохо, вертелся, не слушал единственную их учительницу Марью Ефимовну, за что попадало от батьки.
