Пиши чего-нибудь. О чём писать – не знаю...
Заткни собой эфир и пятые углы.
Испорти кровь вождю, меси компост реалий.
А то – уйди в астрал и там вращай столы.
Воспой чего-нибудь: античные колени,
троянских лошадей и римские холмы.
Пусть изойдут слюной и иудей и эллин,
и содрогнётся степь и друг её калмык.
Сложи слова в строку как листики в гербарий.
Сработай новый мир, и выйдет новый труп.
Срифмуй любовь и кровь, и выйдет абортарий.
А хочешь, просто вой, но продуцируй звук.
Чего-то говори, срывай аплодисменты,
кричи, пускай слюну, бубни как идиот.
Не важно где и чем, exegi monumentum:*
и весь ты не умрёшь, а прах – переживёт...
И долго будешь тем любезен им, что в муках
ты воздух сотрясал, лакая свой портвейн.
Народною тропой придут мужчины в брюках,
и женщины, припав, оближут до колен.
*exegi monumentum – «Я воздвиг памятник» (лат.) Ода Горация и эпиграф к пушкинскому «Я памятник себе воздвиг нерукотворный».
(02.03.2006)
Я не более чем... Я лишь тот, кто я есть, и с зашитым
ртом не равен себе. Потому, закрывая глаза,
замечаю, что я всё подобней тебе, небожитель,
ведь мою экзистенцию тоже нельзя доказать.
Растворяясь в анналах, как в поиске истины бражник –
в винно-водочных амфорах, падаю в Лету ничком.
Саблезубый Мересьев – как свет – низвергается дважды,
то небесным джи-ай, то распятым челябинским чмо.
Я тяну свою пулю, как ноту полынных симфоний,
у реки – неизбывно великой, где Родина-мать
в терракотовом небе мечом замахнулась бетонным
и зовёт, и зовёт (что ей делать ещё как не звать).
И что делать, пока, обретая надежду как запах,
обретая любовь как стигматы* на нижнем белье,
громовержец в титановой капсуле валится на пол
и, теряясь в толпе, пропадает на Rue la Fayette**,
колесницы пришпилились кнопками в пепельном небе,
леопарды застыли в гостиной в сиестовом сне,
чинганчгуки раздали все трубки и скальпы, и жребий
неожиданно выпал, как будто сентябрьский снег.
*Стигматы – болезненные кровоточащие раны, открывающиеся на теле католического подвижника в местах, на которых предположительно располагались раны распятого Христа.
**Rue la Fayette – улица в Париже.
(13.02.2006)
Заговоришь во сне на языке
далёкого неведомого скальда,
и поплывут аморфные гештальты,
как тени чьей-то тени на песке.
...в конце концов разрушив Карфаген,
мы принялись за саморазрушенье.
Последний кесарь скоро стал мишенью
всех остряков и шлюх публичных терм.
Бездарно оставляя рубежи
на западе, мы резво отступали.
Наш легион на южном перевале
сменял все катапульты на гашиш.
Родная речь – последней из святынь –
в провинциях звучит всё односложней.
Ты скажешь: Нет, уж это – невозможно!
Но я боюсь, умрёт моя латынь...
И, знаешь, я всегда был не у дел
в той прежней жизни, где нам было плохо.
Но, кажется, у нас была Эпоха.
Ну а теперь, наверное, пробел...
Хотя, быть может, и наоборот.
Пророков нет во времени и месте...
Ты разомкнёшь уста для новой песни
и упадёшь как в яму в скорбный рот.
(31.01.2006)
1.
Так ветрено в созвездии Весов,
что мысль о равновесьи нерезонна.
Текучка кадров в нишах Пантеона
почти как в павильоне у Тюссо.
Так стыло, что спасаясь от ветров,
мы влезли в эти кожи с волосами,
в коробочки из шифера... Крестами
помечены, как жвачные – тавро,
бредём себе с порога на погост...
И надо всем – бесплотна и прекрасна –
фигура измождённого гимнаста,
как первая модель для Hugo Boss.
2.
Любви моей случилось умереть,
когда бы ей положено развиться.
Вот так урод с водянкою родится,
и на него не хочется смотреть.
И я умру, мой ангел, по весне,
а ты меня в последний путь проводишь...
Но ты меня не слушаешь совсем
и мне по животу рукой проводишь.
3.
(Как эпилог) В плену своих эстетик,
маньяк-поэт, любитель заморочек,
ум, честь, талант и совесть растеряв,
к стишку в конце приладил пистолетик,
и всякий раз случается пиф-паф,
как только ты дойдёшь до этих точек...
(17.01.2006)
В пустыне, где родосский истукан
кукожится, покуда не исчезнет,
прогнувшись тетивой тугой, река
того гляди пульнёт мостом железным
по дальней сопке, где возможен лес,
но чаще степь – монгольская бескрайность –
такая, что не вытянет экспресс
ни транссибирский, ни трансцедентальный.
Маши платочком, Дафнис... Утекут
коробочки стальные вереницей.
В теплушке Хлоя даст проводнику,
а после – всей бригаде проводницкой.
А ты на полку верхнюю, как в гроб,
уляжешься, зажав в ладони книжку.
Очнёшься ночью, дёрнешься и лоб
расквасишь о захлопнутую крышку.
На лист бумаги или на постель –
проекция земной любви на плоскость.
Лиловый свет внезапных фонарей
оконной рамой режешь на полоски
и думаешь тяжёлой головой:
зачем тебе сей странный орган нужен –
божественный, когда есть половой,
и ты, в конце концов, ему послушен.
Так к слову о каком-нибудь полку
задумаешь Отчизне свистнуть в ухо,
а выйдет снова: поезд в Воркуту,
монгольская пустыня, групповуха...
Но это всё – осенний глупый сплин.
Зима идёт синюшными ногами,
и первый снег бодрит как кокаин,
и снегири на ветках упырями...
