Оставляя телефоны и километры,
выбегая из вчера с раненой головою,
глядя как по листьям несутся ветры,
на течения, упрятанные под водою,
подмечая связь всех местоимений
с горлом, несущим нелепый возглас,
отбрасывая в низину кривые тени,
как эквивалент головного мозга,
чувствуешь приближение середины
времени, сработанного без изъяна,
или просто тиканье некой мины
В знаменателе у далёкоидущих* планов.
Или поиски символа, за который не зацепиться.
Тёмные провалы в ничьей постели,
где-нибудь, где можно остановиться.
Просто остановиться в конце недели.
(10.01.2003)
*Так у автора.
Увеличение темпа при потере качества.
И чужое вино не в свои стаканы.
Кувырок наизнанку не лишен изящества,
И из груди разлетаются тараканы...
Опускаясь вниз, наклоняясь к скатерти,
Разглядывая выщербины на крыше,
Проглядев глаза на страницы с ятями,
Или, считая ангелов, пролетевших ниже...
Увеличение слов при потере творчества.
Ничьему ничтожеству не принесть урона.
То ли не стрелять, то ли, целясь, сморщиться,
Или выстрел в сторону, выстрел в сторону...
А умудрившись, в сеть, и в хитросплетении
Пересечь черту – не скажу незримую,
Превращая мир в неживотворение,
Или просто в ад для своих любимых.
А когда история или время в лицах
Подплывут – и ни одного родного...
И отсутствие татуировок не означает принципа,
А, скорее, отсутствие такового.
Что тогда – опять молоко с экрана,
Или капитаны, что стрелки сверили?
Выходя не на берег, не океана.
Весь не в белом. И не в костюме пэри...
(09.01.2003)
Разорви, разорви мою тяжкую верную цепь,
Я сорвусь, закричу, я подамся на север, в бега.
Дай измерить шагами промёрзлую ржавую степь,
Рассаднив свои впалые, с комьями грязи бока.
Пусть белесая ночь будет пялить оранжевый глаз.
Будет пепел и соль на растресканных ветром губах.
И небесная твердь, точно чёрный обугленный наст
Будет глухо дрожать, отдаваясь в горячих висках.
Ковырни, ковырни мою хилую, бледную плоть.
Береди её плетью холодного злого дождя.
Дай свободой как шилом под сердце себя уколоть,
На простылом ветру свои желтые бельма слезя.
И когда я споткнусь, захлебнусь, задохнусь, утону,
Надорвав свою грудь, смежив груз освинцованных век,
Дай забиться в тягучую, мутную мглу как в нору,
И скулить, и дрожать, если рядом пройдёт человек.
(09.01.2003)
Бледнеющее лицо постаревшей ночи...
Если звёзды исчезают, что остаётся нам?
Время собираться, замечая, между прочим,
Что пора идти, ну, скажем, по делам...
И она, скорее утвердительно, чем шатко,
Повторяет машинально: Тебе пора...
Или ещё кофе? – точно килограмм взрывчатки
Бросая в умирающее и без того вчера.
(09.01.2003)
Как подземному флоту и сдохшей в груди канарейке,
Не могу пожелать, поскорей быть любимой другим.
«Навсегда» и «Прощай», как швейцарским ножом на скамейке,
Мне на коже и под процарапал пошляк-пилигрим.
В утюги, бороздящие море, не хочется верить.
Как в слова и флажки, и победу ручного труда.
Я полдня расшифровывал дождь, его дроби и трели.
И опять получилось «Прощай» и потом «Навсегда».
Как ямщик-патриот, я давно аморально устойчив,
Там где стукну копытом – забьёт неживая вода.
У меня под дугой однозначно звенит колокольчик
Про дорогу и пыль, и ещё про «Прощай навсегда».
Отвалить и уйти, но как якорь цепляет сноровка.
Захмелеть без вина, но увы, не могу без вина...
«Навсегда» и «Прощай» как сведённая татуировка
Не дают мне уснуть и мешают очнуться от сна...
Впереди только дым. Позади только мели и мины,
И локальный конфликт с лексиконом на глади пруда.
Погибаю, но не... И враждебную мне субмарину
«Навсегда и прощай» отправляю на дно навсегда.
(09.01.2003)
Тёмные животы ночи,
Светлые головы утра, –
Между парчой и порчей,
Брахмапутрой и Камасутрой,
От чёрной дыры внутри меня
До светлых коржей в тебе
Осень моя – без имени –
Белым столбом луны с небес.
Но будь со мной, ради бога,
Самость свою зарой.
Ты будешь моя пирога,
Я буду индеец твой.
Неважно, где слыть скитальцем.
Где б мне в паруса ни дуло,
Я вижу и у китайца
Осень свою на скулах.
Я чувствую, среди прочих,
Её малярийный пламень,
И я перекормлен ночи
Чёрными пирогами.
А небо надвинет белое
Облако набекрень,
Сощурится лампой спелою
...такая вот дребедень.
Мы дураки оба,
Время – наш ростовщик...
Ты будешь моя до гроба.
Я буду твой гробовщик.
(09.01.2003)
Случилось так, что мы собрались вместе,
Зажгли звезду, расположились подле.
Сдавив словами трепетные горла,
Кривили губы в судороге песни...
Всё это было лет, пожалуй, двести
Тому назад. На середину залы
Он выходил, красивый и усталый,
И поражал стихов трагичной вестью.
Ещё была она – она молчала, –
Но так умно... Печальна и порочна,
Она была надкнижна и надстрочна
И ничего совсем не понимала.
Потом – вино или, не помню точно,
Мы пили яд, и было очень горько...
Никто не умер, слава богу, только
С тех самых пор желудок мой испорчен.
(08.01.2003)
Радость моя, ты всё носишь осклизлые вёдра...
