Транзитом из далекого аула
Процокает джигит Хаджи-Мурат.
Нестройными шеренгами служивые
Промаршируют к логову врага, –
Иных уж нет, а прочие... Да, живы мы
Лишь временно, а мертвые – всегда.
Так и булыжник: раньше был идеями,
Теперь – булыжник, каменный мертвяк.
А боги... Им хоть кол теши на темени...
А может, они тоже... известняк.
(14.01.2003)
1.
...и оттого заметил: суета
(по-философски)... Написал бестселлер
почти уже... Не отвались пропеллер
задолго до команды «от винта»,
надсаженно прокашленной на ветер...
А с возрастом, с болезнями, с трудом,
как вариант осёдлости без места,
ушёл в бега, не покидая кресла...
А жизнь, точно маньяк, неслась с дубьём
и, настигая, молотила в чресла.
Но белое, как молоко коровье,
врасплох застало небо. В голове
мелькнул вопрос как светлячок в траве,
печальным древом встав у изголовья:
О чём ещё сказать своей вдове?..
2.
О чём мне повиниться, прежде чем...
Мои дороги кажутся короче.
В моём зрачке стокрылый ворон ночи
и лампочка на тысячу свечей.
О чём, едва найдя, теряя нить,
журчать себе, слегка автоматично,
вполголоса, не слишком артистично...
Какой волшебный звук ещё убить.
О чём молчать, зажав руками рот
(ни слова и ни звука на прощанье),
и сколько раз вымаливать прощенье,
и источать со лба холодный пот...
И как, разлуки не укоротив,
не скоротать часы любви с уродом,
похожим на меня как негатив,
и повиниться перед самым домом.
3.
Я бесполезно вглядываюсь в даль,
пытаясь различить родные лица...
Ещё один проплаканный февраль,
ещё одна последняя страница...
Неначатая рукопись прожжёт
в подкладке неба чёрную полоску.
И памятником поле прорастёт –
не твёрже меди и не мягче воска.
А может и ничем не прорастёт,
(мне вспомнилась Большая Одалиска)
Волшебный звук родится и умрёт, –
не толще крика и не тоньше писка.
Громадиной встаёт Своя Вдова
и дарит то ли чашей, то ли чарой,
и в ухо мне – слова, слова, слова...
мерцая чешуёй в ветвях Анчара...
Её нельзя, неможно не любить.
Она своя от края и по строю...
О, сколько мне кругов не накрутить, –
она то – на плечах, то – за спиною.
Придя домой, устало закурил,
но выпив яду, внутренне собрался...
Нежарко спорил, несмешно шутил,
но повинился. То есть оправдался.
4.
Не забывай, походкой лунной
всходя на одр к своей вдове,
не забывай про то, что умер
и стал химерой в голове.
Из под белил и пятен трупных,
сквозь ночи мертвенный декор
на бледной коже не проступит
знакомый боевой узор...
Воспоминаньем безотрадным:
то – дежа вю, то – вю жаме,*
посыплет дождик беспощадный,
как ностальгия по зиме...
Она не вздрогнет, не проснётся
и не задышит глубоко,
и может быть, ещё икнётся
на этот раз вдовой Клико.
1997
*Jamais vu – никогда не виденное (фр.) Состояние, противоположное дежа вю, внезапно наступающее ощущение того, что нечто хорошо известное кажется совершенно незнакомым или необычным.
(08.01.2003)
Порыв и пыл, и пыль, и пепел,
и пепельница на столе...
И чёрный глаз, в который метил,
но вскользь прошёлся, по скуле...
А то ещё: холера, случай,
устало сказанное «пли», –
сё соль земли моей могучей
и сё, любимая, ля ви...
Оно во мне восстанет в пене,
взойдя со дна, или на дне,
Сквозь бочку, пальцем диогеньим
(ногтём) встревожит печень мне.
И солнца блин в развале мая,
и пальцы веток в октябре,
и ты, любимая, не знаешь,
но тоже – целиком во мне.
И этот глаз – недвижный, мёртвый –
прищуром вклеенный в прицел,
квадрат окна, настолько чёрный,
что и Малевича б уел...
И как НЗ на самый чёрный:
(наш паровоз, лети вперёд!)
и днём и ночью кот учёный
уходит по цепи на взлёт.
(13.01.2003)
Пассажир – неважно – в тамбуре, на корме,
я гляжу сквозь стекла на косогор
(ветер гнет растения, точно волосы, на холме,
и прилизывает на косой пробор)
на колокольню, упадающую над рекой,
с колоколами, вывалившими языки,
на горизонт и все, что не взять рукой,
обозначив жестом, что не с руки.
Панорама наливается чернотой
и не верится ни в сушу, ни даже в дно,
и миражи меняются с быстротой
движения потемкинцев из кино...
Подавая гудки в темноте, плыву,
плацкартные кровати уплывают поверх голов,
азиаты, выдыхают тлеющую траву,
примеривая скальпы белоснежных богов.
Но устав от колокольни, которую не разогнуть,
Продолжаю путь, ухожу в отрыв;
Или это океан продолжает путь,
или камни, выползающие в отлив...
Я прикуриваю, облокачиваясь на стоп-кран,
и раскачиваю вагон точно каравеллу гольфстрим,
и подхожу в который раз к берегам
не пойму к каким.
(07.01.2003)
Новые слова и созвучные им опечатки,
вяло пережеванные утомленным ртом,
натягиваю на голову, или на ладони перчатки
натягивает патологоанатОм.
Звуки посливались в зуммер и дальше – в спичи,
и, в отсутствие пророков, в бормотание проповедников.
Или время приобретало то масштаб, то величие –
пропорционально вымиранию современников.
Потому – нет предела для благородного сердца,
которое не устанет и не успокоится:
И из резервации повыпрыгнут бородатые индейцы
и пособят – кто словом, кто обустроиться...
И убиенные в четырнадцатом и ноль пятом
сымут ранетую голову и заплачут ей,
