Тут же принялся сновать от машины к «обеденному столу» и обратно за котелками, сковородками, продуктами. Ни одного движения не тратил впустую. Казалось, он особенно и не торопился, но все, что надо, сделал за удивительно короткий срок. Мы с Хелен попытались предложить свою помощь, но он нетерпеливо отмахнулся от нас. «Праздника никакого не предвидится, — приговаривал он. — Сервировать стол по высшему разряду не станем. У нас не так много воды, чтобы мыть посуду, да и посуды много не испачкаем, но еда будет — пальчики оближешь».
Через несколько минут ноздри приятно защекотали перемешанные с дыханием пустыни запахи бобов с легкой примесью чеснока и жареного лука.
— Луи, что это такое? — восхищенно воскликнул я.
Он не скрывал гордости.
— Это — блюдо моего собственного изобретения.
Надо тонко нарезать пару луковиц, опустить их в небольшое количество воды и дать им подсохнуть на сухой сковородке. Затем добавляете немного жира и обжариваете. Крошите дольку чеснока, потом открываете банку бобов и добавляете немного соуса. Сами не заметите, как проглотите пальчики.
Мы с Хелен сидели рядышком на одеялах и смотрели, как невидимый художник рисовал закат на западной части неба, работая яркими красками и смелой кистью.
Дымящиеся тарелки с пищей мы держали на ладонях.
— Ну вот, — произнес Луи, — все готово. Каждый ест со своей тарелки, а это значит, что вылизывает ее дочиста.
И улыбнулся нам.
Мы набросились на еду. Очень вкусно, гораздо вкуснее той, что я ел месяцами. А тут еще свежая французская булочка, пропитанная подливкой, которая оставалась на тарелке после того, как мы очистили ее от болтушки из бобов, лука и чеснока!
Хелен вздохнула:
— Это самое вкусное блюдо из всего, что я когда-либо пробовала… Дональд, почему идея поехать в пустыню не пришла тебе в голову раньше?
— Не знаю. Наверное, я туго соображаю.
На западе не затухала вечерняя заря. На небо высыпали первые мерцающие звезды.
— Я помою посуду, — сказала Хелен.
— Что может понимать такая милая барышня в мытье посуды? — Оскорбился Луи. — Во всяком случае, в походной жизни. Видишь ли, сестренка, здесь в пустыне с водою туго. Я покажу тебе, как это делается.
Он забрал тарелки, выбрал местечко ярдах в десяти от машины, включил фары, присел на корточки и зачерпнул пригоршню песка. Он насыпал песок на тарелки и принялся им тереть посуду. Песок впитал все, что на ней оставалось после еды, и, как оказалось, был идеальным средством чистки посуды. Потом Луи сполоснул кипятком — всего пара чайных ложек! — каждую тарелку, и они засияли первозданной чистотой.
— Вот и готово, — гордо объявил Луи, — и получается гораздо чище, чем используй вы хоть полный котелок воды на каждую. Теперь мы их сложим на капоте, и они готовы для завтрака. В котором часу вы хотите подняться?
— Я тебе сообщу об этом специально, — сказал я ему.
— Я подумал, что расстелю одеяло вон там.
— Нет, — вмешалась Хелен, — я приготовила три постели рядом.
Луи немного подождал с репликой, обдумал ее, сказав всего лишь:
— Ладно, коли так.
Мы уселись на одеяла в кружок.
— Развести костер? — спросил Луи.
— Нас могут разыскивать. Увидят с автострады, — возразил я.
— Да. Ты прав. Может, немного музыки?
— У тебя есть приемник?
— Кое-что получше.
Луи вдруг вытащил губную гармошку, бережно обхватил ее своими вроде бы неуклюжими, с разбитыми костяшками пальцев руками и поднес к губам.
Музыка оказалась не та, что я ожидал. Я приготовился услышать что-то вроде «Дом, милый дом» и что-то еще из сентиментальной классики для губной гармошки. Но Луи… Луи нас просто заворожил. Настоящая музыка! Она удивительно сливалась с величественным спокойствием ночи в пустыне. Она стала частью тьмы, бесконечных пространств немого песка и бесстрастных звезд.
Хелен прислонилась к моему плечу. Я обнял ее.
Я впитывал в себя дыхание, тепло ее щеки, запах ее волос. Ее мягкая узкая рука украдкой скользнула в мою ладонь. Я почувствовал, как дрогнули ее плечи, когда она глубоко вдохнула, а потом тихо выдохнула.
Вечер продолжался, еще не потеряв полностью дневное тепло. Дважды в течение часа мы слышали отдаленный гул проносящихся по автостраде машин. Этот гул нарастал, достигая громкости почти волчьего воя, а затем быстро стихал. Пляшущий свет передних фар как бы в такт звуку сменялся тлеющим красным светом задних.
Эта пустыня всецело принадлежала нам.
В гармошке Луи скрывалось волшебство органа. Конечно, во многом это «играла» сама пустыня — звезды, небо, которое выглядело так, будто его только что вымыла и отполировала некая космическая хозяйка. Но и Луи… О, Луи, он был настоящим артистом, ведь это он заставил незамысловатый инструмент звучать с совершенством органа, казалось, немыслимым.
Потом Луи плавно усмирил свою музыку, и мы просто сидели, глядя на звезды, на зыбкие очертания своего дредноута, на сухие кусты, пробившиеся сквозь песок, — сидели и всем существом своим ощущали тишину.
Хелен сказала полушепотом:
— Как здесь близко небо.
Сквозь одежду я впитывал тепло ее тела, чувствовал нежную тяжесть головы, покоящейся на моем плече.
