Мы гуляем, наверное, еще четверть часа и болтаем о ерунде, а потом нас забирает таксист и везет в сторону дома.
— Что дальше?
— Романтический ужин, конечно.
— В квартире?
— Бери выше, Пушкина!
И что может быть выше пентхауса?
Пьяненький мозг плохо генерирует идеи, но я уже без ума от этого вечера и этого мужчины.
Глава 19
Я не думала, что боюсь высоты ровно до этого момента. А теперь мы с Дантесом выходим на залитую сумерками площадку с видом на целый город, и у меня невольно сжимаются булки. Мама дорогая!
— Прыгай, — зовет Саша, потому что мы проникли на крышу не совсем уж правомерно и сейчас мне нужно сигануть на два метра вниз. Прямо к нему в объятия. Но у меня от одной мысли кружится голова.
— А может, не надо? Я-я… Здесь холодно, может, у тебя или у Робертовны поужинаем?
Я вру — да, гуляет ветер, но даже он греет. Здесь тепло и невыносимо красиво: горизонт подсвечивает розовым, и в голове сама собой вспоминается песня про малиновый закат. На небе уже вырисовывается силуэт луны, город постепенно заливают огни. Боже, я и правда скоро заговорю, как Пушкин, но здесь слишком красиво — аж зависаю немного.
Красиво и о-очень страшно. Я, кажется, никогда не была на такой высоте! Да, и самолетами не летала. Кстати о них, а самолет не снесет нас вместе с нашим ужином?
— Слабо? — ухмыляется Дантес снизу, и его ямочки на щеках с длиннющими ресницами соблазняют сильнее каменного пресса Момоа и острых скул Малфоя.
— Нет, — рычу я, а у самой ноги дрожат, и сердце бьется навылет.
Зажмурившись, я все-таки спрыгиваю, пока не передумала, а Саша ловит меня. Ловит и, удерживая на весу, целует. С ходу проникает языком в рот и делится сладким вкусом эклеров, которые я скормила ему в машине по дороге сюда. Даже сейчас вспоминаю и стону, потому что мужчина, который ест с твоих рук — это, оказывается, до жути сексуальное зрелище.
Почему же так хорошо? Почему именно с ним? Почему я не могла запасть на кого-то попроще, например, нашего охранника внизу? Ну и пофиг, что тому под пятьдесят и он седой, зато толпы фанаток разгонять не пришлось бы. Готовила бы ему оливье с котлетками на рафинированном масле и складывала каждый день с собой. А тут…
Тут такое не прокатит. Каждый миг как на пороховой бочке.
Тело от пары прикосновений воспламеняется и горит, будто побывало в жерле вулкана, будто его перемололо в пепел. Я продолжаю двигать губами, даже когда Дантес отстраняется от меня. Тянусь к нему — тот ухмыляется. Он берет меня за руку и ведет в состоянии аффекта вперед, к самому краю, еще и усаживается на парапет!
— Давай ко мне, тут невысоко падать. Этажом ниже смотровая площадка.
Он кивает за спину, а я бочком и мелкими шажками подхожу ближе, чтобы проверить. Парапет-то широкий, но внизу больше тридцати этажей! Как можно быть таким спокойным?
Я впиваюсь пальцами ему в плечи и чуть наклоняюсь вперед, а он… он, блин, пугает меня!
— Бу! — выдает и играет на ребрах щекотку, зато я в ответ ору так, что мой крик разносится эхом, наверное, по всему городу.
— Да как ты! Дурак! Я же! А-а!
Дантес, игнорируя мои вопли, перехватывает под коленками и сажает к себе как маленькую.
— Поедим, Саш? У меня на тебя и кровать грандиозные планы. — И такое что-то в его взгляде горячее проскакивает, что бабочки в животе тут же превращаются в мелких чертят с вилами.
Он прихватывает зубами кончик моего носа, и пожар внутри резко сменяется щемящей нежностью в груди. Ну что за контрасты? Что же он творит?
Уже через пару минут мы сидим напротив друг друга, а между нами лежат разложенные на бумажных пакетах блюда из «Бонжура». Тут и утка, которая мне в прошлый раз понравилась, и какие-то салаты новые, и десерт сладкий. Пока я достаю одноразовые приборы, Саша жонглирует пластиковыми стаканами, предназначенными явно не для вина. Я смотрю на темно-красную жидкость, которая льется из литровой бутылки, а попробовав, улыбаюсь — сидр. Вишневый.
— Конечно до того, что варит твой Кокос, далеко, но…
— Мне нравится. — Я киваю и, все еще с опаской поглядывая в сторону вечернего города, заливаю в себе половину «бокала».
Что? Это все нервы. Дантес и высота — слишком гремучая смесь.
— Твоя очередь.
— Что? — Я с трудом отрываюсь от сидра и смотрю на Сашу.
— Ну мы весь вечер говорили обо мне, а о тебе выяснили всего лишь, что ты трусиха и боишься высоты. —
— Да я открытая книга, — улыбаюсь ему, кусая губы.
— А я не хочу читать, хочу слушать, — подбадривает он, — мне нравится твой голос.
Я краснею. Не от смущения, нет, скорее, закипаю от внутренних противоречий. Потому что очень хочу отпустить ситуацию и наслаждаться жизнью, но каждый раз будто бы обманываю себя. Когда чувствуешь всем открытым сердцем, тяжело смириться с мыслью, что твой
