— Он не боялся, что я уйду или изменю. Леша просил простой честности, и меня так пьянила эта свобода, что я не захотела ничего… менять. Он ничего не требовал, и мы почти не ругались.
— А скучно вам не было?
— О, нисколько! Он был самым активным человеком в мире, и мне некогда было тосковать и скучать. С Поэтом у нас были нескончаемые разборки, сцены, ссоры-примирения. С Лешей все было иначе. Спокойнее. Взрослее. Мы строили планы, путешествовали с ним и с собаками. У нас был дом на колесах, на котором мы исколесили всю Россию и Европу. Мы вместе учили иностранные языки, а когда я захотела журнал, он помог, вник и на старте занимался им вместе со мной. Он научил меня очень многому и любил так, что захватывало дух.
— Он хотел детей?
— Я не хотела, а он… не просил. У нас был его племянник. Тот рано осиротел, и вот мы, уже будучи в возрасте, практически заменили ему родителей. С чистой совестью могу сказать, что мы вложили в него всю нашу любовь, положенную от природы.
— И все равно я не понимаю, как это, — настаиваю я, потому что не могу представить, что заменю Дантеса Васей Пупкиным, хоть и таким хорошим. — Любить кого-то и вот так... Это же замена, разве нет?
— Это очень хорошая замена, Саша, — Эмма улыбается, глядя на меня, как на малое неразумное дитя. — Лучшая. Любимая. Когда у тебя ломается машина, ты же не оплакиваешь ее всю жизнь. И животных новых заводят, прости уж за дурацкое сравнение. Лёша мне как-то сказал: “Ты можешь любить папу и маму, детей и родителей, кошку и собаку. И двоих любить можно, а верным быть только одному!”
— Но разве с дедом...
— Все было бы иначе. Возможно, я была бы счастливее, но это, Саша, «было бы». Жизнь сослагательного наклонения не любит. Поэт в нас не поверил, в
— А любили деда.
Я не успокоюсь, пока не въеду хотя бы немного.
— Любила. Так, что захватывало дух, но ему этого не было достаточно, — Эмма повторяет собственные слова, и теперь они имеют другой смысл. — Лёше было достаточно моего взгляда. А у меня до самого конца от его поцелуев подгибались коленки.
Она была счастлива, но боль в груди никуда не делась. Воскресла, вспыхнула тут же — сорок лет ее не излечили. Подумать только... сорок лет! Сорок!
Не хочу.
И от этого скулю по ночам, колочу подушку, а потом приходит дед, гладит по голове, тихо матерится и много курит со злобным шипением. Материт Дантеса в хвост и гриву.
Я в отчаянии, но видеть того — выше моих сил. Я просто сдамся ему и потом буду себя ненавидеть. А Дантес не изменится. Он не перестанет глупо шутить, не станет более открытым в чувствах.
Таинственный, непонятный, как тут не запутаться во всей этой полуправде?
Проснувшись в субботу утром, я уже знаю, что рабочий день будет коротким, но насыщенным. Это день бала, в редакции целую неделю все стоят на ушах.
Насколько я понимаю, нас ждет особый проект, связанный с фэшн-индустрией, что-то вроде «Мет Гала» по-колхозному: очень дорогие наряды, странные танцы, фуршет. И да, это благотворительная фигня, поэтому билеты туда стоят до хрена и больше.
Я не хочу идти, сопротивляюсь, а помощницы Робертовны пучат глаза, мол, это ж мечта! Но их не берут, а мне даром не надо, и это тоже своего рода кайф.
С кровати я встаю уже особенно злая и заряженная на негатив, а чтобы Эмма не пыталась уломать меня в последний момент, даже голову не мою. Специально. Кто меня с грязной башкой на бал возьмет?
К десяти прусь в бутик, где мне торжественно вручают наряд Робертовны, запаянный в три чехла с бронежилетом, и это, по сути, все, что мне нужно на сегодня сделать, кроме собачьих дел. Потому что у Офелии тоже насыщенная программы: отбеливание жопы по графику, кудри и подгонка платья. Да, вы не ослышались, Офелия предстанет на ковровой дорожке в золотом платье, мать его. И, кстати, у нее имеется личный пригласительный.
Закончив с Вельвет Флауэр все по списку, мы едем в квартиру Робертовны. Сейчас там разворачивается настоящее шоу «Преображение» — ее там красят, чешут, чистят перышки. В общем, направляюсь я туда неохотно, когда Славушка высаживает меня у слишком знакомого подъезда и уезжает за туфлями, которые Эмма решила в последний момент заменить.
Я оглядываюсь на двор вокруг и вздыхаю горько. Если по Офелии, с которой мы виделись почти каждый день, я соскучиться не успела, то по квартире — безумно. Тут я была по-настоящему счастлива и до Дантеса, и после знакомства с ним. Я совсем не спеша иду по парадной, робко нажимаю кнопку вызова лифта. Я стараюсь быть смелой, но пятой точкой чую, что этот день так просто не пройдет.
Створки разъезжаются и... ну конечно!
— Ой, задержите, пожалуйста! — тараторят у меня спиной, и я начинаю притворно суетиться, чтобы все-таки уехать наверх, но, блин, увы и ах.
Маша-видимо-Дантес успевает протиснуться в лифт.
— Простите, я не видела, что у вас такой костюм. Вы не помяли? — она восхищается дорогой тряпкой в моих руках, зачарованно разглядывая название бренда на портпледе, и этим — дура! — оправдывает мою нерасторопность.
