— Рука у тебя хорошая. Это видно.
— С детства на этом, — не без гордости отозвался Зюзин, справившись с заминкой. Он рассказывал как бы для Шурочки, но видел, что слушают все. — А посчитай-ка, сколько я за это время обуви пропустил через них! — и Зюзин покачал перед собой белевшими в темноте руками.
— По сапогам ударял или фасонную работал? — заинтересованно спросил Мосев, все больше влезая в разговор.
— Не-ет, дядя Мосев, — с неким удовлетворением протянул Зюзин. — Я по женской части был, вот по какой!
Мосев, как бы признавая неоспоримое превосходство Зюзина, одобрительно крякнул.
— Да-а… И вот по этой самой своей профессии я имел, прямо сказать, очень интересные приключения, — стал рассказывать Зюзин, явно любуясь собственным слогом и по-прежнему часто замолкая, когда надо было орудовать шилом. — Стали как-то снимать в нашем городе кино, и возникло по этой причине у нас невиданное возбуждение… Да, а особенно досталось мне, потому что приходит однажды ко мне в мастерскую артистка, и артистка такая, что ее знают не только у нас в городе, но и во всем Союзе… И вот приходит она ко мне и говорит…
Внезапно Зюзин насторожился и быстро оглянулся. Недалеко от Шурочки, еле видимый в темноте, сидел на траве Петька Салов со своей неизменной тальянкой на коленях. Когда он подошел и сел, никто не заметил. Зюзин смешался. Рассказывать при Петьке ему не хотелось, — не для него он берег столько времени эту так крепко легшую ему на сердце заветную историю. Однако в конце концов он пересилил себя и заговорил вновь, а потом рассудил, что присутствие Петьки даже к лучшему, — пусть-ка попробует посмеяться, здесь Шурочка, она поймет, рассудит и оценит их по-своему. И ему даже захотелось, чтобы Петька непременно что-нибудь ляпнул, — тогда Шурочка сама убедилась бы, какой он на самом деле, этот гладкий и здоровый, как битюг, гармонист.
— В общем, попросила она сшить ей туфли, и такие туфли, чтобы можно было в них сниматься в кино. Никогда у меня еще такого заказа не бывало!.. — Постепенно Зюзин увлекся, и недавняя скованность его пропала. — Пришла она ко мне уже под вечер, говорит, что весь день снималась и так устала, так устала — рук не поднять. А я, вот не поверите, смотрю на нее и глаз не могу оторвать. Большой привлекательности женщина! И верно, уста-алая такая… «Да вы, говорю, прилягте вот сюда, не побрезгуйте». — «Спасибо», — говорит и ложится. Да, ложится! А я… я, конечно, тут же, возле нее кручусь. «Может, говорю, чайку? Так я сейчас к соседке…» — «Нет, нет, говорит, вы лучше присядьте. Я сейчас отдохну да пойду». Присел я тогда на табуреточку, держусь на самом краешке, а она берет меня вот так за руку… — Зюзин, увлекшись, смело взял Шурочкину руку и подержал в своей. — Берет она меня и говорит: «Как, говорит, все-таки мало нам надо…» И я до сих пор не знаю, о чем это она тогда говорила, но с того дня, что бы потом о ней ни рассказывали, я ничему не верил. Как снежинка она показалась мне чистой… или еще лучше — как звезда. Я одно время так звездочкой ее и звал, — признался Зюзин. — А туфли я собирался ей сделать царские. Чтобы нога в них была как березка нарядная. Но… война. Как сапогом на все наступила… А заготовки у меня лежат. Лежа-ат! Так что, Шурочка, приезжайте после войны, я вам эти царские туфли и подарю.
Возбужденный собственным рассказом, Зюзин совсем забыл о присутствии насмешника Петьки. Однако — странное дело! — Петька промолчал: словно и не слыхал. «И зачем он только пришел? — все же с досадой подумал Зюзин, переживая наступившее долгое молчание. — Как бы хорошо посидели! Мосев стал бы что-нибудь спрашивать, я б… Он ничего, оказывается, мужик, Мосев-то…»
Тихо, настолько тихо было вокруг, словно войны не было и в помине. И в этой чуткой тишине вдруг легким ласковым вздохом отозвалась тальянка. Не растягивая мехов, Петька еле слышно играл что-то, будто мурлыкал себе под нос. Петька играл долго и грустно. Солдаты словно догадывались, что сегодня ему нужно пересидеть всех, они поднимались и неслышно расходились. Последним встал и ушел Мосев.
Зюзин растерялся. Он сообразил, что сейчас здесь лишний и он, что лучше всего ему встать и тоже уйти, как ушли догадливые солдаты, как ушел позже всех Мосев. Но какая же обида за свой рассказ поднялась в душе Зюзина! Ведь он так берег его, так на него рассчитывал!
Знакомый тусклый голос Худолеева несколько раз позвал Зюзина. Он поднялся и пошел, как ограбленный.
Никто не сказал ему ни слова.
