— Ползи! — негромко, сквозь зубы распорядился вдруг Красильников и медленно достал из-за пазухи трофейный «вальтер».
— Куда? Куда ползти-то? — испугался Семен. — Не видишь? Миха, брось дурить. Слышишь?
Он кричал и отшатывался, но взрывы, свист и комья заставляли его приникать к Красильникову, и он, закрывая руками растрепанную голову без каски, неожиданно начал осмысленно поглядывать на пистолет в руке товарища. Красильникову показалось, что будет лучше, если он станет держать Семена под прицелом и подальше от себя.
— Бери немца! — приказал он, наставляя пистолет. — Быстро!
— Ну… хорошо! — зловеще покорился Семен, поднимаясь, и можно было лишь догадываться, сколько ненависти скопилось сейчас в его отчаянно трусившей душе. — Я возьму… Но потом…
— Волоки! — рявкнул Красильников, чувствуя, как зудит в его руке заряженный и пристрелянный «вальтер». Нет, не зря сегодня не выдержал и взорвался Павел, — против своего брата разведчика он не стал бы понапрасну пускать в ход кулаки.
Семен ухватил пленного за туго скрученные руки и, как барана, потащил наверх. Поняв, что немедленная расправа миновала, немец обрадованно стал помогать ему втаскивать себя по осыпающемуся скату.
У края, перед тем как подставиться под огонь, Семен еще раз замешкался и затравленно глянул вниз. В нем сильно жила надежда уцелеть, сохраниться любой ценой, дожить до будущего, до мирной, как мечталось, соблазнительной судьбы инженера.
— А его? — кивнул он на затихшего и забытого всеми Павла.
— Пошел! — заорал и оскалился Красильников, совсем не помня себя.
Пленный и Семен высунулись из воронки, перевалили и скрылись, — последний раз помаячили вверху их истертые солдатские подметки.
Красильников присел над раненым, не зная, на что решиться. Собственно, решение могло быть только одно, единственный выход для разведчика перед лицом врага, и Красильников потому и отослал вперед Семена. Семен, каким Красильников сегодня его узнал, непременно предал бы раненого. А обозленные неудачей немцы вдоволь налютовались бы, отвели бы над пленным разведчиком Душу.
Обхватив развороченный живот, Павел лежал лицом вверх в сухих колючих будыльях бурьяна. Красильников, склонившись совсем низко, уловил частое горячее дыхание, — впоследствии ему много раз казалось, что умирающий кого-то звал, повторял чье-то нежное, ласковое имя.
Ремень Павла с вырванной пряжкой валялся на противоположном скате, там, куда его забросило взрывом. Красильников запомнил, что как раз ремень-то с дымными черными краями разрыва и убедил его не трогать раненого, не добавлять ему напрасных мук.
Семен со связанным «языком» уползли недалеко. Выскочив на поле, совсем забыв о страхе, забыв, что пригибался недавно и томился беззащитностью спины, Красильников увидел их очень близко. Нисколько не пригибаясь, он что-то орал и раз за разом пускал в ту сторону, где бесновались немцы, длинные бессмысленные очереди, — веером, от живота. И злился, что те двое, которым следовало двигаться быстрее, ползут так медленно, боясь подняться на ноги, и бил их, пинал, ругался, — подгонял. Лишь когда стало потише и к нему вернулись и разум, и страх, он разглядел, что Семен не только тащит на себе немца, но волокет еще и собственную ногу: словил-таки осколок, хоть и боялся с самого начала. Красильников скомандовал остановиться, разрезал на немце путы, и тот с большой старательностью протащил раненого разведчика весь остаток пути.
Неожиданное ранение Семена, причем серьезное, оставившее увечье на всю жизнь, примирило Красильникова с ним, и он отправился в медсанбат проведать его. Семен, наспех перевязанный, ожидал отправки в тыл. Он лежал тихий, обескровленный, с распухшим от побоев лицом.
— Ты… это самое… — проговорил он, медленно раскрывая и снова закрывая измученные глаза. — Сука я.
— Ладно, ладно, — неловко успокоил его Красильников, внезапно почувствовав себя виноватым перед ним. Он оглянулся: не слышит ли кто?
Семен отдышался и снова собрался с силами.
— Не поминай… Собачье это дело — погибать.
— Брось, чего там… Поправляйся.
Он не испытывал к увечному ни зла, ни осуждения, потому что примерно с того дня стал сознавать, что к войне, к каждодневной гибели своей нужна долгая тупая привычка, и у него самого до конца войны так и не прошел грешок «кланяться» близко пролетавшей пуле, — всякий раз, когда тоненько тенькало над головой, какая-то сила моментально сгибала шею. Унизительно, однако поделать с собой он ничего не мог…
— Гвоздями не интересуетесь? — расслышал Красильников вкрадчивый, но настойчивый голос рядом, и ему потребовалось усилие, чтобы очнуться и обратить внимание на грузного старика, пристроившегося к нему на скамейку, Красильников даже головой встряхнул, чтобы окончательно вернуться к горячей, знойной действительности.
День распалился во всю летнюю южную силу, и Красильников первым делом почувствовал, насколько раскалены стали ноги, оказавшиеся за это время на солнцепеке. Пиджак на коленях обжигал руки.
