Старик, страдающе свистя больными бронхами, сидел на скамейке как бы сам по себе, но не сводил с приезжего, задремавшего в тени человека деловых осторожных глаз.
— Гвоздями, говорю, не интересуетесь?
Красильников рассмеялся и, убрав с колен накалившийся пиджак, с наслаждением встал.
— Нет, отец, гвоздями не интересуюсь. А вот пивом пли, на худой конец, квасом…
У старика разочарованно опустились рыхлые плечи. Он брезгливо оттянул на сырой груди рубашку и с отвращением помахал себе в лицо ладошкой.
— Жарко.
Обратно Красильников вернулся скорым широким шагом. В каменном подъезде было прохладно, и он, взбегая по ступенькам, чувствовал, как тянет и саднит от пота все усталое, истомленное зноем тело.
На этот раз ему открыли сразу, едва он позвонил. Встретила его Роза, отдохнувшая, причесанная, встретила как хозяйка, у которой в доме приезжий человек.
— Дядю Леню не видели? Значит, опять до поздней ночи. Сказал, что вас пойдет искать.
— А я и не уходил никуда, — сказал Красильников, избавляясь от неостывшего пиджака. — Жарко. До моря так и не дошел.
— Так день-то! — сказала Роза, пряча пиджак. — Подождите лучше до вечера. У нас ванна есть. Отдохните по-человечески.
Да, здесь он был человеком желанным, и Красильников, не имевший близкой родни, никогда не ездивший по гостям, вновь почувствовал себя стеснительно от неподдельного радушия хозяйки. Когда он, с длинными мокрыми волосами, неся в одной руке ботинки, в другой полотенце, прокрался босиком по темному коридору, в комнате было пусто, но все заботливо приготовлено: занавешено окно и в покойном сумраке на свежей постели белел угол откинутой простыни…
Ходить по ресторанам Красильников не привык, не любитель был даже в лучшие свои годы, однако ресторанный обиход знал, потому что жене в последнее время приходилось подолгу бывать в отъезде.
Здешний ресторан оказался не чета черемховскому, и Красильников, стеснительно миновав роскошного, с надменной бородищей швейцара, остановился в широких, как ворота, дверях. Зал был велик, слишком велик, но сквозь слоистый дым, поверх голорукой хохочущей публики Красильников сумел разглядеть эстраду и там, на самом верху, на узенькой, как колышек, табуреточке узнал Олега, Пашкиного сына, нарядного, вертляво-веселого, совсем не такого, каким запомнился ему парнишка утром.
Со своей табуреточки Олег зорко заметил стоявшего в дверях Красильникова, — и тотчас все, кто был на эстраде, обернулись и стали вглядываться, а какой-то человек, немолодой, но тоже одинаково со всеми нарядный, черно-белый, соскочил в зал и, прихрамывая, заторопился навстречу. Только по хромоте и признал его Красильников: до того изменился Семен.
Он не устоял, не дождался, пока проберется к нему между столиками Семен. Нетерпение овладело им еще там, в комнате Розы, когда хозяйка стала наряжать отдохнувшего гостя и бережно гладила через мокрую тряпочку извлеченный из чемодана костюм. И он нетерпеливо подгонял шофера такси, и выскочил нетерпеливо, и только здесь, на пороге, немного оробел.
Подвыпившие люди, шумевшие за столиками у дверей, умолкли и обернулись, когда вдруг двое немолодых мужчин сбежались на ковровой истоптанной дорожке, с размаху прянули грудь в грудь и замерли, зарылись лицами, крест-накрест обхватив друг друга. С того момента исступленность встречи обеспечила друзьям постоянное и почти всеобщее уважительное внимание, — нечасты такие встречи в теперешнее время.
— Ну?.. — проговорил наконец Семен, немного отстраняясь, чтобы вглядеться затуманенными глазами, но тут порыв снова соединил их, и Красильников почувствовал, как бьет его по спине труба, которую Семен, забывшись, потащил с собой через весь зал. Он сильно изменился за все эти годы, совсем неузнаваем стал, и Красильников лишь по каким-то малым приметам узнавал в нем прежнего Семена. Эта представительная полнота, вальяжность, поперечный галстучек под круглым подбородком… Инженер, настоящий инженер — специалист с достатком, — именно таким представлял себя в будущем Семен на фронте. Руки Красильникова соскакивали со спины Семена, — скользил по импортной рубашке гладкий подклад дорогого твердого пиджака.
— Пошли, — задушевным голосом сказал Семен, и они, не разнимая рук, не поправляя пиджаков, побрели, толкаясь, к стенке, где расторопный официант, завидя их, принялся быстро прибирать освободившийся столик.
— А ты хорош… Хорош… — взволнованно говорил Красильников, не переставая поражаться переменам в Семене и все же узнавая его. — Даже не думал…
