— А, да, да, — неряшливо жуя, вспомнил Норкин. — Сейчас… — Доел, облизнул пальцы. — Фу, вот повезло тебе, Василь Иваныч… Дак, так вот. Папашку, как свяжут, под забор всегда откатывали, в холодок. Завалят его туда, а сами опять пить. По неделям, бывало, гуляли… Ну, известно, папашка поорет-поорет да и сомлеет. О нем, почитай-ка, под вечер только кто-нибудь вспомнит. Подойдут, потыкают, — проснется он. Глазищи как мясо — красные. «Ну чо, — говорят, — выпьешь, может?» — «Эй, несите там!..» А чтобы развязать — ни боже мой.
В коридоре протяжно и низко загудел полевой телефон.
— Сиди, Василий Иванович, — сказал Савицкий. — Я схожу.
— Кто бы?.. — недоуменно спросил Норкин, вскидывая горячую чубатую голову. — Который час?
Вернулся Савицкий, с удовольствием потирая руки. Он весь светился сдерживаемой радостью.
— Ну-с, дорогие товарищи…
Толубеев заметил в дверях напряженно замершую Лили и сделал Савицкому страшные глаза, — он-то сразу догадался, что за радостное известие сообщили по телефону. Семен Андреевич обернулся и сразу стушевался, воровато угас.
— Да, да… Чего же мы? Может, чайку? А?
Норкин силился что-нибудь понять. Он вглядывался то в одного, то в другого, но странная загадочность в стушевавшихся вдруг офицерах не прояснялась.
— А ну вас! — так ничего не поняв, брякнул он и, загремев стулом, встал из-за стола, высокий, статный, с сильной жилистой шеей. — Пойду. А то моя «гут морген» опять лопотать примется. Никак я не могу по-ихнему. Черт знает, хоть режь!
Его не удерживали. Позванивая «иконостасом», чуть подрагивая высокими молодцеватыми ногами, Норкин направился в прихожую, прямо неся красивую лихую голову. Крепкие ногти его с треском застегивали пуговицы новенького кителя.
В прихожей он щелкнул выключателем и зажмурился от яркого света. Толубеев вышел последним. Еще в дверях он увидел под вешалкой зверовато притаившегося мальчишку, того самого, что в первый день тянул ручонки ладошками вперед. Все эти дни он как-то ни разу не попался никому на глаза. Сейчас мальчишка, застигнутый врасплох, со страхом смотрел на высокого черного офицера, всего в орденах и медалях, недовольно дрыгавшего коленкой. Норкин, морщась, никак не мог ухватить крючки на воротнике.
Он так и не заметил бы мальчишку, но тот, едва Норкин потянулся за фуражкой, другой рукой закидывая чуб, вдруг сунулся вперед и, не поднимаясь с колен, принялся проворно вытирать ручонками щегольские офицерские сапоги. Норкин замер с фуражкой на отлете. С высоты своего гвардейского роста он взирал на суетившегося в ногах ребенка и ничего не понимал.
Раньше всех опомнился Савицкий. Он крепко взял мальчишку за плечи, поднял. Норкин, не надевая фуражки, отступил назад. Бледный Савицкий передал мальчишку Толубееву:
— Василий Иванович, возьми-ка его.
Неслышно появилась испуганная Лили и увела мальчишку.
Норкин наконец разобрался и решительно, рывком, надел фуражку. Тень от козырька упала на его мрачные горящие глаза.
— Гитлер, сволочь, — процедил он, сильно щуря глаза и выдвигая подбородок. — Вот почему ему места в земле не будет! Вот почему!
Задумавшись на мгновение, Норкин вдруг четко, ни на кого не глядя, козырнул и так же четко вышел.
На следующий день о демобилизации узнали все. Случившийся в штабе Норкин радостно огрел Толубеева по спине:
— Значит, что же? Через неделю к жинкам? Вот здорово!
Василий Иванович сдержался и вышел.
Дома, во дворе, Гузенко, сидя на корточках, что-то кипятил в котелке, поставив его на две стопочки собранной черепицы. Рядом с ним склонилась над котелком Лили. Гузенко что-то терпеливо втолковывал ей, жестикулируя. Лили старательно кивала головой. Увидев Толубеева, девушка засмущалась, вскочила и, ласточкой прочертив по двору, скрылась в доме.
Гузенко помешал в котелке, облизнул ложку и поднялся.
— Кулешу ее обучал, товарищ капитан. Пужаная, но толковая баба растет. Ей-богу!
Видя, что Толубеев молча идет в дом, крикнул:
— Там вам продукты выдали, товарищ капитан! Вам и товарищу майору. Я принял и положил в залу.
Лили, кажется, ни о чем не догадывалась. Василий Иванович хотел сказать ей еще вчера, но подумал и не сказал. Он вдруг представил себя на верхней полке в вагоне, одного среди веселого гама демобилизованных, и неожиданно сильно поцеловал шелковистую теплую руку Лили, поцеловал несколько раз от плеча до кисти…
Вечером, перед тем как отправиться на боковую, Семен Андреевич Савицкий, смущенно покашливая, задержал Толубеева:
— Василий Иванович, ты, кстати, что надумал делать с продуктами?
— А что? — насторожился заранее Толубеев, надменно выставляя подбородок.
— Видишь ли, — все более теряясь, сказал Савицкий и снял очки, — в случае чего ты мог бы рассчитывать и на мои.
Как всегда, основное он договорил глазами, доверчивыми, добрыми и бесконечно усталыми. Василий Иванович догадался и вспыхнул. Милый, чуткий Семен Андреевич! Он деликатно предлагал оставить продукты Лили.
Отчаянно краснея, Толубеев неумело приобнял друга за полную грузную спину:
— Спасибо!
