Они заперли номер, внизу Василий Иванович отдал ключ вежливому неразговорчивому портье.
Смеркалось. Голенастый мальчик в коротеньких штанишках пробежал мимо, катя перед собой яркий цветной обруч. Воспитанно проплыла стайка девочек в белых чулках до колен («Василий, посмотри, надо обязательно привезти такие же Таточке»). Ветхий старик с висячей трубкой во рту прошаркал, вежливо притронувшись к шляпе.
После знакомого поворота Толубеев увидел высокую черепичную крышу и пошел медленней. На крохотном балкончике стояла полная женщина и деловито вытряхивала не то скатерть, не то простыню. Василий Иванович сделал еще несколько шагов и остановился. До дома было далековато, он не мог как следует рассмотреть лицо женщины, — впрочем, как только что решил он, этого и не следовало делать.
Решил он это только сейчас, едва увидел на балконе женщину. А всю дорогу от дома и здесь, в Германии, Толубеев думал не переставая о той минуте, ради которой, признаться, и поехал: за поворотом покажется дом с черепичной крышей, он вбежит, задыхаясь от нетерпения, в знакомый дворик, увидит стену с вьющимся плющом, чистенькое крылечко, а может быть, и… Но нет, теперь уж не вбежишь. Куда там бегать, если сердце смотри что вытворяет!
Незаметно от жены Василий Иванович взялся за грудь. Ай-яй-яй, как оно там… Съездил, называется. Хорошенькая ему сегодня ночь предстоит. Но самое-то больное… Кто это сказал, что все проходит? И теперь попробуй не думать об этом, особенно по ночам, когда все тихо и ничто не мешает…
Женщина с балкона давно уж ушла в дом, а он все еще стоял, сутуля грузную спину. Шляпу он снял и держал в опущенной руке. Под балконом важно гуляли раскормленные голуби, вспархивали, подлетывали, лениво дрались из-за крошек.
— Василий, мне нравится эта архитектура! — громко произнесла жена.
Толубеев встряхнул головой, повернулся и, не надевая шляпы, пошел, невежливо оставив жену. Она изумилась, собралась было ядовито и грозно окликнуть его, но что-то показалось ей в поспешных и угрюмых шагах мужа, в его убегающей спине, — она промолчала, тревожно догнала его и, взглянув в лицо, смиренно и торопливо, чтобы не отстать, пошла рядом. И только в холле гостиницы, после того как неразговорчивый портье предупредительно протянул им ключ и они поднялись по ковровой лестнице наверх, она с заметным облегчением перевела дух и, успокаиваясь окончательно, сказала прежним тоном:
— Нет, Василий, ты положительно болен. Хочешь или не хочешь, а сегодня на ночь ты обязательно примешь лекарство.
В высоком строгом вестибюле журналиста остановил бородатый величественный швейцар.
— Мне Зиновия Яковлевича. Мы договорились встретиться.
— Ваша фамилия?
— Кравцов.
— Пройдите, пожалуйста.
Пошмыгивая с мороза, Борис Николаевич отошел в сторону и стал ждать. Через вестибюль, мелко стуча каблуками, прошла девушка в белом халате, с марлевой повязкой на лице. Она вела на поводках двух веселых собачек. Бородатый швейцар устало вздохнул и, утратив надменность, потащился к гардеробщице с вязаньем — поболтать.
Наверху, в широком проеме лестничного марша, показался Зиновий, Зяма, в халате, очках, белой шапочке. Швейцар, завидев его, вновь обрел величественную осанку.
— Старик, извини, меня задержали. Тебя пропустили? Я предупреждал.
— Ваше имя, Зиновий Яковлевич, обладает магической силой.
Прямой, сосредоточенный, руки в карманах халата, Зиновий окинул друга внимательным взглядом.
— В настроении? Прекрасно. Ну, генуг, как говорят, трепаться. Пошли.
В гардеробе им выдали свежий халат. Ловя на спине твердые тесемки, Борис Николаевич суетливо шагал за деловым, серьезным Зямой по бесконечному стерильному коридору.
— Арсенал медицинской науки, — негромко проговорил он, пряча за шуткой растерянность. Вчерашний обморок в редакции вызвал среди знакомых Бориса Николаевича переполох. Зиновий настоял, чтобы немедленно показаться какому-то светилу. С утра сегодня он договорился о приеме и позвонил.
— Здесь, — Зиновий остановился у матовой двери, вынул из карманов руки и почтительно постучал.
Светило оказалось крохотным старичком с голым розовым лицом. Весь в белом, он сидел в единственном кресле, а вокруг него, как спутники вокруг планеты, сновали Зиновий и сотрудники. В безграничной почтительности сотрудников угадывался державный авторитет розового старичка. Глаз его не было видно за большими стеклами очков. Иногда он задавал негромкий односложный вопрос, и сотрудники, обступившие раздетого журналиста, тихо, твердо докладывали. В этой нежилой, блистающей белизной и светом комнате, среди хрустящих сахарных халатов, терялась всякая уверенность в непоколебимости человеческого здоровья. Казалось, болезни, прижившиеся незаметно в организме, не в состоянии укрыться здесь от дотошных, опытных глаз.
