Облегчившись, присел к ней на нары. Я уже понял, что либо ее накачали какой-то гадостью, либо… Она сломлена, дух ее подавлен. Я читал про такое, но в чистом виде наблюдал впервые. Зомби, живой истукан. Материализованная утопия всех российских властителей, начиная с семнадцатого года и по наши грешные дни.
— Зиночка, что ты чувствуешь? Что у тебя болит?
— Ничего не болит. Мне хорошо.
— Они тебя мучили, били, терзали?
— Наверное. Но это давно. Не хочешь поспать, Миша? Мне трудно разговаривать.
С этими словами задремала. Глядела в потолок открытыми глазами, но я видел, что спит. Грань между сном и бодрствованием была для нее тоньше папиросной бумаги. Я тоже прилег на доски и, словно не о чем было больше подумать, стал вспоминать наш удивительный роман. Психушка, лечебный курс, ухватистая бабища санитарка с куриным мозгом; и вдруг некая искра сверкнула меж нами; побег, три тысячи долларов, матушкина драгоценность, нежная, заботливая возлюбленная, сошедшая с полотен Рубенса. Боже мой, такова жизнь! Все рядом, все в одной душе и в одном месте.
Жажда мучила нестерпимо, и я еще раз окликнул:
— Зиночка, проснись на минутку.
Ни одна ресничка у нее не шевельнулась, но ответила, будто не спала.
— Чего тебе, Миша?
— Пить хочется, Зин. Не знаешь, как тут водой разжиться?
— Не-е, об этом не думай. Утром чаю дадут, потерпи.
— А если в дверь постучать, кто-нибудь придет?
Испугалась не на шутку:
— Ты что?! Не надо. Не беспокой их. Хуже будет!
— Так я только воды попросить.
Заворочалась — нары заскрипели. Подняла лохматую голову. В глазах — мольба.
— Прошу тебя! Ты ничего не знаешь. Не трогай их.
— Да почему не трогай? Расскажи.
— У них вся власть, куда нам, Миша. Поспать дали — и то спасибо. Ты что?! Смирись. Какой воды?
— Пить очень хочу! — ее непонятный ужас странно подействовал на меня. Захотелось зашуметь, закричать.
— Они сами знают, когда чего дать. Просить нельзя.
— Да кто они-то, кто? Кого ты боишься?
Ответ получил не от Зиночки. Бесшумно отворилась дверь, и в комнате возникли двое мужчин. Оба массивные, с бледными испитыми лицами. В одинаковых серых халатах. В камере сразу стало тесно.
— Ребятки, водицы бы мне! — попросил я. Но ребятки не обратили на меня внимания, действовали молчком, слаженно. Один шагнул к Зиночке и ловко накинул ей на шею черный шнурок. Второй взгромоздился на грудь, плотно уселся. Зиночка лежала тихо, спокойно, неотрывно глядя мне в глаза.
— Вы что, ребятки, вы что делаете?! — почти беззвучно пробормотал я.
Занятые страшной работой, они по-прежнему вели себя так, словно меня тут и не было. Превозмогая унизительную слабость, я сел, потянулся к ним, и тогда тот, который укрепился на Зиночке сверху, небрежно, не глядя, махнул кулаком мне в зубы. Будто двинул в лицо бревном. Затылком я приложился об стену и, видно, на несколько мгновений потерял сознание. Когда зрение вернулось, Зиночка уже хрипела. Изо рта выступили розовые пузыри. Клацнули лошадиные челюсти, когда-то нежно целовавшие меня. Чуткие глаза закатились под лоб. Несильно трепыхнулась, сомлела. Почудилось, сизое облачко порхнуло к потолку.
— Ну вот, — удовлетворенно заметил тот, что со шнурком. — А ты, дурочка, боялась.
Встали, отряхнулись. Душитель бросил шнурок на Зиночкино уснувшее навеки лицо, достал из халата фотоаппарат.
— Ну-ка, парень, перелезь к мадаме.
Я не понял, замешкался. Ребятки, с двух сторон, живо перекинули меня прямо на Зиночку. Теплый, обмякший бугор плоти. Я сполз по ней, словно в прощальной ласке. Душитель щелкнул несколько раз вспышкой, снимал, а его напарник переворачивал меня в разные ракурсы: то усаживал, то укладывал. Проделывал это без всяких усилий, точно во мне уже не осталось веса.
— Вы убили Зиночку? — спросил я. Ребятки сытно гоготнули.
— И тебя убьем, браток. Токо попозже… Ну все, отдыхай покуда. Закрылась дверь, исчезли. Я сидел, привалившись к тугому мертвому туловищу. Окликнул:
— Зиночка, слышишь меня?!
Она не ответила. Пить мне больше не хотелось.
— На тебе уже четыре трупа, — подсчитал собеседник, — и сам ты почти труп.
Красивое, жирное, с сочными губами, с блестящими глазами, сутулое, лысоватое существо из парка Юрского периода — это Игнат Семенович Петров, он же Сырой. Мы сидели в обыкновенной комнате с обоями, с серым линолеумом на полу, со столом и тремя стульями. Перед тем как попасть сюда, я уснул мертвым сном подле мертвой Зиночки, а когда проснулся, ее уже не было. Часы остановились, и я не знал, сколько времени. Загорелый смешливый охранник лет тридцати принес тарелку каши и кружку чая с куском хлеба.
— Давай, ешь, батяня!
Пока я жевал, он стоял, прислонившись к стене, и посмеивался.
— Ты чего? — спросил я.
— Да забавно, как ты кашу жрешь.
— Почему?
— Да эту кашу свинья жрать не будет.
— Ничего, мне нравится. Вкусная. Кирзуха. Я такую в армии ел.
