Поужинали роскошно. Хохотун Игорь, утренний дежурный, притащил целую корзину снеди: колбаса, сыр, копчености — вплоть до икры и здоровенного ананаса. Разложили все на газетке на полу — получилось убедительно. Игорь подмигнул:
— Не сравнить с кашей, да, батяня?
— Ты что же, Игорек, на вторую смену остался?
— Да нет, это я для Руслана, по-дружески!
Долго ему околачиваться в камере не пришлось: горец угостил его полстаканом коньяка и выпроводил со словами:
— Порядок нельзя нарушать, салага еще.
Из чего я сделал вывод, что в этой богадельне поддерживалась армейская дисциплина.
Руслан оказался добрым и веселым собутыльником. К середине ночи, когда было несчетно выпито и съедено и мой карточный долг округлился до двадцати пяти миллионов, мы почти побратались. Его возмутило, когда я спросил, не назвали ли его Русланом в честь знаменитого спикера Хасбулатова. Оказалось, Хасбулатов, хотя и заметный, уважаемый человек, но совсем из другого тейпа, давно продался Москве, и ни один честный, благородный чечен ему уже никогда не поверит. Тут мы немного поспорили. Я высказал мнение, что Хасбулатов только по видимости продался Москве, а конспиративно всей душой болеет за свою маленькую, гордую, многострадальную родину, о чем свидетельствуют все его последние выступления. Руслан возразил, что тот, кто болеет так, как Хасбулатов, пусть лучше вообще подохнет. Кто служит русским собакам, пусть за хорошие бабки, тот недостоин быть горцем. Деньги можно срубить где угодно, честь за них не купишь. В пример привел себя. Оказывается, если бы какая-нибудь русская собака предложила ему сто миллионов и в придачу дворец на Средиземном море, он просто плюнул бы этой собаке в лицо. Удивленный, я спросил, как же в таком случае он работает на Игната Сырого, который, скорее всего, и есть эта самая русская собака.
Руслан чуть не подавился куском сервелата и долго смотрел на меня с укором.
— Ты хороший человек, Михаил, но слепой. Видишь много, понимаешь мало. Руслан на Игнатку не работает, он служит Ичкерии. Надо думать, когда говоришь.
Действительно, мне трудно было вникнуть во все эти тонкости с русскими собаками и неподкупными горцами, вдобавок я заметил, что Руслан как бы завелся: волосы на груди начали потрескивать электрическими разрядами, — и оставил щекотливую тему. Как раз подвалила масть, и я резко поднял ставку.
— Десять лимонов!
Руслан почесал затылок, зорко блеснул черными угольками:
— Опять блефуешь, Миша. Смотри, голый будешь.
— Ничего, не обеднею.
Руслан опрокинул в широкую пасть стопку коньяка, объявил:
— Прохожу — и под тебя еще десять.
Глядел настороженно, но с жалостью. В моей унылой башке уже какое-то время брезжил хоть плохонький, но план. Тонкий лучик надежды мерцал в винных парах. По этому плану выходило, что чем больше проиграю, тем лучше.
— Открываю, — сказал я обреченно. Против моей масти он вывалил трех тузов. Может быть, мухлевал, потому что эти же самые три туза обнаруживались у него на любой мало-мальски крупной ставке.
— Твои карты с дыркой, — пошутил Руслан, потом что-то долго чиркал в блокноте, — Переводим на валюту. Всего с тебя десять тысяч, Миша.
— Нормально. Раздавай дальше.
Но он не захотел больше играть, о чем-то глубоко задумался. Сколько я выпил, не знаю, но в сон клонило неудержимо. Сказывалось общее утомление. Однако я помнил, что Руслана специально подсадили, чтобы он, если усну, бил по брюху кулаком. Он догадался о моих мыслях.
— Хочешь спать, Миша?
— Очень хочу.
— Не бойся, спи. — А как же?..
Фыркнул презрительно:
— Я Игнатке не пес.
Я повалился на бок и уснул. Во сне увидел Полину. В легком развевающемся платье, она бежала навстречу, а я ждал, растопырив руки, погрузившись по колени в речной ил. В этой женщине сошлось все, чего мне не хватало в жизни, — покой, ласка, утоление печалей и космическое прозрение. Но я знал, что она пролетит мимо. Так и случилось. Пробежала, не заметив, а я все глубже погружался в ил. Тщетно, с сердечной мукой, выискивал ее взглядом, подернутым липкой тиной, но ее уже нигде не было.
Вероятно, сон был предвестником смерти.
