Пытка, как способ воздействия на психику, и пыточное дело вообще, как фрагмент общественного развития, а также палаческое искусство в России никогда не были на высоте. Мы в этой сфере не имеем больших самостоятельных достижений и уступаем старушке Европе, не говоря уж о Востоке, на семь голов, если не больше. Единственный приоритет, который якобы тянется из скифских времен — пытка посредством перелома хребта, — и то спорен, да вдобавок это вовсе не пытка, а скорее способ замедленного умерщвления, кстати, тоже область, где нам нечем особенно похвастаться. Даже глобальные, действительно внушающие трепет эксперименты по вытравливанию крупных людских популяций голодом, проводимые большевиками в тридцатых годах и ныне, на пороге третьего тысячелетия, реанимируемые их наследниками, были освоены еще испанскими конкистадорами и доведены до совершенства неоколонизаторами в девятнадцатом веке. Разница лишь в том, что завоеватели сокращали всегда поголовье аборигенов, а большевики и их внучата, чтобы не тратиться на переезды, морят собственный народ. Но сама идея отнюдь не нова.
Причина вопиющего отставания в пыточной науке кроется, на мой взгляд, в национальном характере, в его, как теперь модно говорить, менталитете. Слишком резко российский обыватель, ни в чем не ведая золотой середины, делится на две неравномерные части. Одна часть, вспомним Пугачева, воспринимает физическое насилие, в том числе и пытку, как лихую, опасную богатырскую забаву, этакую последнюю «проверку на вшивость», другая, куда входит, пожалуй, целиком вся культурная надстройка нации, при одном упоминании «испанского сапога» или «испытания муравьями» готова хлопнуться в обморок. Иными словами, для чистых широкомасштабных пыточных мероприятий попросту не хватает усредненного человеческого материала. По аналогии с торговлей: нет спроса — нет предложения.
— Да, — призадумался Игнат Семенович. — Хлопотно с тобой иметь дело, писатель. Слишком быстро отключаешься. Но ничего, что-нибудь сообразим.
Подмастерье Артур, человек-крыса, был тут как тут со своим плотницким ящиком. Но тоже находился в затруднении:
— Другому яички подрежешь, дак он еще после кувыркается. А этому ноготок не дерни! Слякоть какая-то. Тьфу!
Обсуждение проходило в той же комнате и в том же составе, что и на первом допросе, но в более непринужденной обстановке. Меня сразу повалили на пол, и Сырой удобно поставил ногу мне на грудь. Но пока не душил. Он был вообще немного рассеянный, как бы с похмелья. Видно было, что предстоящая экзекуция его забавляла, но какая-то посторонняя забота мешала сосредоточиться. Во мне же после безумной ночи и короткого сна вообще не осталось никаких чувств, даже страха. Скажу прямо, мое состояние ничем не отличалось от ожидания в кабинете дантиста. Нездоровое любопытство, чуть сосет под ложечкой — и больше ничего.
— Ну чего, Семеныч, — поторопил Артур. — Чего предлагаешь? Может, током попробуем?
— Током не надо, — подал я голос с земли. — Током меня в психушке лечили. Секунды не выдержу. А вырубаюсь на сутки. Проверено.
Гнилые глаза Сырого сверху вонзились мне в лоб.
— Придурок! Неужто думаешь, Эдька не знал, зачем тебя посылает? Или думаешь, эта сучка не знала? Да они тебя просто сдали. Выкинули, как старую рухлядь на помойку. Ты и есть старая рухлядь. Может, образумишься?
— О чем вы, Игнат Семенович?
— Где прячутся эти двое паскуд?
— Рад бы помочь, но…
Сырой убрал ногу, нагнулся:
— Ты мне динамо не крути. Хуже будет.
— Куда уж хуже.
— У тебя связь с ними есть. Должна быть.
— Но я же объяснял. Когда вернусь домой, они позвонят.
— Как они узнают, что ты вернулся?
— Наверное, наблюдают.
— Ах, наблюдают! — в справедливом раздражении Сырой пнул ногой мне в бок, но не сильно.
— Семеныч, давай его пощиплем по-турецки? — Артур томился от безделья.
— Приступай, — распорядился Сырой.
Турецкая пытка заключалась вот в чем. Артур вскипятил электрический чайник. Достал из ящика пластмассовую воронку, вроде той, какую водители используют при заливании бензина в бак. Кончик воронки аккуратно смазал вазелином. Меня перевернули на живот, и Артур аккуратно вставил воронку в задний проход. Довольно глубоко погрузил, но ничего не разодрал.
— Дай-ка мне, — Игнат Семенович отобрал у него чайник и лично приступил к процедуре. Когда в тебя через задницу вливают кипяток, испытываешь много разнообразных ощущений, и не последнее среди них — чувство безумного унижения. Но это только в первый миг. Когда возникает боль, кишки начинают плавиться и рвота устремляется в горло, об унижении уже не думаешь. Завопив дурным голосом, я вывернулся из железной хватки крысы и коленом вышиб чайник из рук Сырого. Но если бы я даже этого не сделал, им все равно бы понадобился перерыв, чтобы отсмеяться. Смеялись они недолго и соблюдая приличия, как бы извиняясь передо мной за неуместное веселье. Полагаю, если бы здесь присутствовал Игорь, его бы непременно от смеха хватил родимчик.
Отквохтав, Сырой поинтересовался:
— Ну что, Миша, еще чайничек примешь? Тебе вроде понравилось.
