Если бы это был не он, я бы отказала. Точнее, даже не ответила бы и снова уснула. Но в глазах Хайдеса вспыхивает надежда — вижу, как это для него важно. Да и кого я обманываю?
Брови Хайдеса взлетают. Рука замирает.
— Прошу прощения?
Каждая мышца во мне каменеет.
— Что?
— Ты сказала, что хочешь заняться со мной сексом на берегу?
Я раскрываю рот. Захлопываю. Хайдес смеётся, а мои щёки вспыхивают. Я ещё полусплю, тормозов у мозга ноль.
— Это должна была быть мысль. Она… вырвалась.
Он перекатывается на кровати; простыни обвивают его бёдра так низко, что открывают большую часть паха. Мой взгляд прикован к нему, к тому, как бронзовая кожа контрастирует с белизной ткани.
— Не знаю, Хейвен, — тянет задумчиво. — Не уверен, что хочу снова с тобой переспать.
Я рывком поднимаюсь и выдёргиваю у него из-под головы подушку — шлёпаю ею по лицу. Сквозь пух слышу его громкий смех. Соскальзываю с кровати и начинаю искать хоть какую-то одежду.
— Можно встретить этот чёртов рассвет без твоих комментариев? Спасибо.
Я открываю наугад ящики шкафа, и тут две руки подхватывают меня и отрывают от пола. Я извиваюсь как могу, но Хайдес не морщится, и я сдаюсь.
— Тише, маленькая бестия, — журит он.
На нём уже худи и штаны. Я фыркаю:
— Чего ты хочешь?
Он зарывается в мои волосы и дотягивается до уха — похоже, ему полюбилось шептать.
— Ничего на себя не надевай.
Я зависаю, выбитая из колеи. Это как понимать? Поворачиваю голову насколько получается, выискивая на его лице намёк на шутку.
— Хайдес. Мы не можем спуститься на пляж голыми.
Он приподнимает бровь:
— А кто сказал?
— Температура. И комнаты твоих братьев, из которых нас могут увидеть.
Он уже готов возразить.
— Хочешь, чтобы Аполлон видел меня голой? Или Гермес? — добиваю я.
Он мрачнеет и опускает меня. Распахивает правую створку шкафа и вытаскивает чёрную худи. Я тянусь взять её, но он молча натягивает её на меня сам. Подправляет, отходит на шаг, оглядывает.
— Идеально.
— По-моему, нет, — бурчу, глядя вниз. — До колен. Слишком большая.
— По-моему, у тебя хорошо получается иметь дело с большими вещами.
Я шумно выдыхаю, но одаряю его ангельской улыбкой:
— Не знаю. Спросим у Аполлона?
Во взгляде Хайдеса вспыхивает ярость. Он делает шаг — и уже поднимает меня, просовывая руки под худи и беря за попку. Несёт к балконной двери и прижимает к стеклу, плотнее притесняя к себе.
— Осторожнее с провокациями, — цедит. И всё же я вижу, как он подавляет смешок.
Я обвиваю его шею и прижимаю живот к его животу.
— Да?
Он поддаётся, прижимая ещё сильнее.
— Ты адская заноза, знаешь? Благодари, что мне нравишься, иначе давно бы сбросил в море.
Он касается моих губ быстрым поцелуем и распахивает балконную дверь. Я пытаюсь спрыгнуть, но он лишь крепче сжимает меня и шагает по балкону со мной на руках. Спускается по лестнице к тропинке, ведущей на приватный пляж. Небо уже трогают первые проблески рассвета, ночь сдаёт смену новому дню. Воздух свеж, но не такой холодный, как я ожидала, пахнет солью. Тишину нарушает только шёпот волн, катающихся по берегу.
Хайдес ставит меня на песок лишь у воды — море лежит перед нами сапфировой гладью. Мы садимся рядом, почти впритык; его ладони скользят по моим ногам, изучая каждый сантиметр, никак не желая останавливаться. Да и если бы захотели — я бы первая попросила не прекращать.
— Так почему тебе так нравится рассвет? — спрашиваю.
Он смотрит краешком глаза, приподнимает бровь:
— В смысле?
— Хочешь сказать, за этой одержимостью нет истории? Правда? Кто вообще встаёт так рано просто ради него?
— Тот, кто знает, что каждый рассвет — другой, и не хочет упустить ни одного.
Его ладонь сползает на внутреннюю сторону моего бедра и замирает там, подушечками пальцев вдавливаясь в кожу. Другой рукой он обнимает меня за плечи и притягивает ближе — так нежно, так тепло, что сердце готово сдаться.
Я кладу затылок ему на плечо, устраиваюсь поудобнее и пытаюсь не отрывать взгляда от неба. Мы ведь за этим здесь.
— Полагаю, историю ты мне всё равно не расскажешь.
Он молчит. Шум воды убаюкивает, веки тяжелеют на секунду. Тепло его тела прячет лёгкий бриз. И, несмотря на солёный запах моря, я различаю в нём аромат Хайдеса — свежий, чистый.
— Я родился на рассвете, — бормочет он так тихо, что мне приходится ловить звук. — На рассвете семнадцатого ноября я появился на свет. Много лет я думал, что рассвет — мой враг, потому что никто не хотел, чтобы я родился. Думал, что я — проклятие. А потом начал смотреть иначе. Рассвет — напоминание, что я справился. Несмотря на попытки избавиться от меня до рождения и на то, что меня оставили через несколько часов, рассвет снова и снова говорит: я жив. Он напоминает: пусть меня никогда не ждали — я жив, Хейвен.
Он избегает моего взгляда, но я всё равно улыбаюсь ему. Пальцами касаюсь его щеки — той, где пролегает шрам.
— Как ты его получил?
Он напрягается, и я боюсь, что испортила момент неправильным вопросом. Он склоняет голову, и чёрные пряди закрывают лицо.
— Мои родители.
— Биологические или…
