Я закатываю глаза и поворачиваюсь к выходу в сад — поискать брата. Или Лиама. Ну ладно, лучше бы всё-таки брата. Хайдес возникает передо мной как проклятие — настолько быстро, что я врезаюсь ему в грудь, а его ладони ложатся мне на талию, выравнивая.
— Переночуешь у нас, — шепчет он, будто даже не хочет, чтобы я это расслышала.
Я прикусываю губу. Не хочу ответить сгоряча. В конце концов, там ещё Гермес и Аполлон. Мы не будем одни. И в одну кровать я с ним не лягу.
Он, уверенный, что загнал меня в угол, ухмыляется:
— Но учти: у меня одного двуспальная кровать.
— Значит, я с Аполлоном потеснюсь на его, — парирую.
Улыбка умирает. Он снова натягивает на себя маску равнодушия, пожимает плечами:
— Как хочешь. Пошли.
Две болтающие в коридоре девчонки провожают нас взглядами — и я уверена, что им на меня плевать. И их можно понять: рядом с Хайдесом Лайвли даже если и будет идти Господь Бог, смотреть всё равно будут на Хайдеса.
Он нарочно сбавляет шаг, будто давая им ещё пару секунд полюбоваться. Я раздражённо смещаюсь так, чтобы первой в поле зрения оказалась я, а не он. Хайдес усмехается; чтобы сохранить вид взрослой и ни капли не инфантильной, я показываю ему средний палец.
Между нами, уже не так холодно. Мы как будто откатились к состоянию «до поцелуя», «до опасной близости». Шаг назад — да. Я бы предпочла шаг вперёд в постель, но и так сойдёт. Пусть.
Йель гудит рождественской тусовкой. Мы растворяемся в толпе у парадного входа и сворачиваем в крыло общежитий Лайвли. Там хаос ещё плотнее — народу больше, чем у нас. Хайдес цепляет крючком указательного пальца мои джинсы и тянет к себе, прокладывая дорогу. Хотя в этом нет нужды: Лайвли разводит толпу, как Моисей воды.
Я держу голову опущенной, пока не вижу, как дверь распахивается. Проскальзываю внутрь и выдыхаю с облегчением. Но когда она закрывается, и я оглядываюсь, сердце подпрыгивает к горлу.
Гермеса и Аполлона нет. Мы одни. И неизвестно — надолго ли.
Хайдес, будто ничего особенного, вешает ключ на крючок и принимается расстёгивать оставшиеся на рубашке пуговицы. Проходит мимо, стягивая рукава, и ткань с шелестом падает на пол, открывая моему взгляду широченную спину. И хотя он стоит ко мне вполоборота, я прекрасно вижу его руки, замирающие на поясе. Вслед за этим — треск молнии.
Глотка пересыхает. И, кажется, отопление тут выкручено как в аду.
Хлопок двери возвращает меня в реальность. Скашиваю взгляд на диван и морщусь. Я уже как-то раз на нём спала — и потом два дня ныла спина.
Делаю три быстрых шага и влетаю в комнату Хайдеса. Он стоит у шкафа в одних спортивных штанах, спущенных на бёдра так низко, что видна V-линия.
— Ты ещё что хочешь?
Многое, что вслух не скажешь. Я глубоко вздыхаю:
— Я не хочу на диван. Он неудобный.
Он довольно щурится:
— Знаю. И я туда не пойду, чтобы уступить тебе кровать.
Я скрещиваю руки и облокачиваюсь о косяк:
— Намекаешь, что спать будем вместе, на твоей двуспалке? — подтруниваю.
Хайдес закрывает створку, пересекает комнату и опускается на покрывало:
— Разве ты не собиралась забиться к Аполлону в его детскую койку?
Я беззаботно пожимаю плечами, надеясь, что моя «пофигистка» выглядит убедительно:
— Окей. Тогда пойду к нему. Как думаешь, стырить у него футболку, чтобы было удобнее спать?
Я только поворачиваюсь — и на меня обрушивается чьё-то молчаливое, но бурное присутствие. Свежий аромат Хайдеса обдаёт лицо, и через пять секунд я уже зажата между стеной и его обнажённым прессом. Глаза у него сузились, дыхание идёт через нос, ладонь у моего затылка. Пальцы ловят одну из косичек и начинают перебирать.
— Хейвен, одну вещь ты должна знать… — шепчет. — На людях я обязан держаться от тебя подальше и не показывать ни малейшей привязанности. Но когда мы одни… — он делает паузу и облизывает губу, — нет предела тому, что мы можем делать.
Лёд пробегает по позвоночнику.
— Нет предела?
Вторая рука, свободная от моих волос, ложится мне на бок. Подушечки пальцев ныряют под свитер и замирают, отстукивая по коже нетерпеливый ритм.
— И если ты думаешь, что я позволю тебе спать, прижавшись к моему братцу, в его кровати, да ещё в его вещах, — ты ошибаешься, маленькая бестия.
— А я могу и без вещей. Только майку надену.
Он сжимает мою талию ещё сильнее, пальцы впиваются в кожу, и он прижимается ко мне плотнее.
— Хейвен.
С тем бесшабашным мужеством, которое есть у тех, кто не боится выставить себя дурой (то есть у меня), беру его лицо в ладони и приподнимаюсь на носки:
— Понимаешь, почему я не сдамся? Да, ты можешь вести себя как последний урод, сколько влезет, но важны моменты вот такие. Когда ты смотришь на меня так, будто я самое красивое, что видел.
У Хайдеса сжимаются веки — чистая мука на лице.
— Ты не представляешь, как трудно было в последние дни смотреть на тебя так, будто ты для меня никто. Но, Хейвен, если я позволю себе бросать на тебя такие взгляды наедине, они заберут тебя у меня. Они сделают тебе больно.
— Я понимаю.
Он распахивает глаза, не веря:
— Что?
— Понимаю, но не принимаю те решения, что ты принял. Без разговора со мной. И, главное, твои способы были… отвратительны.
