В реальности я говорю ей, что это только секс. В голове — что я понял разницу между сексом и любовью. В реальности я говорю, что она для меня ничто и должна оставить меня в покое. В голове же повторяю три слова: «Я люблю тебя. Прости меня. Не уходи».
Мозг не даёт мне покоя. Снова и снова показывает Хейвен и выражение её лица после тех ужасных слов, что я только что бросил ей.
Я падаю на колени в песок и кричу в небо. Кричу до тех пор, пока хватает лёгких. Кричу, пока горло не обжигает, не царапает изнутри. А когда уже не остаётся голоса, и я вынужден вдохнуть, начинаю плакать.
Скручиваюсь, уткнув лицо в ладони. В то самое лицо, которого я столько лет стыдился. Я плачу как тот мальчик в приюте, которому говорили, что семью ему будет сложно найти. Плачу как тот мальчик, что решил, будто нашёл семью. Плачу как тот мальчик, что лежал в постели с половиной изуродованного тела. Плачу как каждая версия себя — и ребёнком, и подростком; плачу каждым разбитым кусочком, из которых никогда не сложится целое.
Из груди срывается судорожный всхлип. В ту же секунду кто-то садится рядом. Обнимает меня, прячет мою голову у себя на груди. Я сразу узнаю сладковатый запах Аполлона. И сзади меня обхватывает другой — это Гермес.
Мои братья. Создающие вокруг меня щит, чтобы принять мою боль.
В голове я чувствую себя человеком.
В реальности — ничем цельным.
Хейвен. Я люблю тебя. Когда-нибудь… прости меня.
Глава 38
Падший ангел
Я всё ещё в банном халате, когда слышу стук в дверь. Выхожу из ванной — и в ту же секунду раздаётся новый удар. Кто бы это ни был, явно горит от нетерпения. И у меня уже есть догадка.
— Хватит барабанить, она услышала, — шепчет голос Аполлона.
— Знаю, я просто хочу её поторопить, — отвечает Гермес и снова колотит в дверь. — Хейвен, я бы с радостью соблюл этикет и дождался приглашения, но я слишком нервничаю из-за поединка, так что войду без твоего согласия.
Дверь распахивается. Гермес, весь вытянутый и сияющий, обводит взглядом комнату, пока не натыкается на меня. На нём сиреневый костюм; пиджак — единственная вещь, прикрывающая торс, усыпанный фиолетовыми и белыми блёстками. Выглядит как диско-шар. И я не говорю это в комплимент.
Он скользит по мне глазами сверху вниз, на губах — лукавая ухмылка.
— Что, если прямо сейчас повторим сценку из зала Афи вчера вечером?
Аполлон громко фыркает и шлёпает его по животу, проходя мимо. В отличие от брата, он намеренно не смотрит на меня. Мне нужно пару секунд, чтобы понять: в голове такого, как Аполлон, это знак уважения. Мол, я слишком раздетая, и он не имеет права глазеть.
— И вам доброе утро, — говорю я, наконец, оправившись от шока. Всё случилось слишком стремительно. — Могу узнать, что вы здесь делаете?
Гермес разбегается и плюхается на кровать, распластавшись морской звездой.
— Может, ты забыла, Маленький рай, но это наш дом.
— Она имела в виду — в её комнате, — поправляет Аполлон, стоя у окна, руки скрещены на груди. На нём простые чёрные джинсы и белая мятая рубашка.
— Ну, тогда ответ такой… — Гермес делает паузу, потом бурчит: — Мы переживали за тебя. Через два часа Хайдес тебя изобьёт, и мы решили проверить твоё настроение.
Я таращусь на него с открытым ртом.
— Теперь оно стало гораздо хуже. Спасибо.
— Пожалуйста! — он сияет. Но, заметив моё лицо, хмурится. — А, ты сказала «хуже». Извини, спасибо сбило меня с толку.
Я вздыхаю и смотрю на одежду, приготовленную для поединка. Её аккуратно сложили на кровати ещё ночью: чёрные эластичные леггинсы, топ, толстовка и кроссовки. Я ждала чего-то более… в духе их семьи. Скажем, красный комбинезон с золотым яблоком.
— Пожалуй, мне стоит одеться, — объявляю.
Аполлон уже готов выйти, но Гермес ещё сильнее разваливается на кровати и ухмыляется:
— Давай. Голые люди меня не смущают.
— Герм, — осекает его Аполлон и кидает в мою сторону виноватый взгляд.
Я сажусь на край кровати, рядом с Гермесом, но остаюсь прямо. Склоняю голову и развязываю полотенце на волосах. Белая махра падает на пол, и влажные пряди рассыпаются, скрывая лицо. Хорошо хоть так — никто не видит, как мне плохо.
