Скрип пружин подсказывает: я радовалась слишком рано. Гермес оказывается рядом, небрежный и близкий. И неожиданно мягко заправляет мне волосы за ухо, открывая лицо. Наклоняется, чтобы разглядеть меня как можно внимательнее.
— Эй, Рай, — шепчет. — Ты в порядке?
Я киваю.
— Знаешь, Аполлон всё утро талдычил, что за тебя волнуется, что тебе нужна компания. Что тебя надо подбодрить и поддержать. Доставал меня без конца, честно. В пять утра разбудил…
— Гермес, ты уже донёс мысль, — обрывает его Аполлон, чеканя каждое слово с раздражением. — Продолжай.
— В общем, я ему сказал: ничто не поднимет тебе настроение, ведь впереди бой с Хайдесом. Мы же знаем брата. Боже, я бы не удивился, если он начал бить кулаками раньше, чем ходить, — Гермес задумывается. — Наверняка он сам кулаками раздвинул в матке выход.
— Гермес! — ахает Аполлон.
И всё же, хотя это совсем не похоже на утешение, я… не тревожусь сильнее. Скорее забавляюсь.
— Короче, Рай, — Гермес хлопает в ладоши. — Тебе вломят. Но на острове есть врачи. Не парься.
Я криво улыбаюсь:
— Спасибо. Очень утешило.
Он направляет на меня палец:
— А ты, случайно…
Фраза обрывается. Рука Аполлона хватает Гермеса за ухо и резко дёргает. Тот пищит и возмущается, но всё же встаёт, пока брат тащит его к двери. Однако уходить оба не спешат.
Гермес потирает ухо с оскорблённым видом, а Аполлон берёт слово:
— Хейвен, то, что мой брат хотел сказать…
Тишина. Он не знает, как продолжить.
— Что у меня нет шансов против Хайдеса?
— Да, — морщится Аполлон. Он проводит рукой по своим длинным каштановым волосам. — Но я хочу сказать другое. Ты тренировалась. Каждый день, целый месяц. Этого недостаточно, да. Но это хоть что-то. Я видел, как ты старалась и выкладывалась.
— А, это было её «выложилась»? — вставляет Гермес.
Аполлон игнорирует его. Подходит ближе, опускается передо мной на колени и берёт мои руки в свои. Его зелёные глаза пронзают меня насквозь.
— Есть крошечный шанс, что ты справишься. Держись за него.
— Но он крошечный, — шепчу я и сама себе кажусь ребёнком. Это не та Хейвен, что была прежде. Не я. — Ты сам только что это сказал.
Будто зная, как я люблю его улыбку, он позволяет ямочкам проступить на щеках.
— Не зацикливайся на прилагательном. Думай о том, что шанс есть.
И вдруг я сама называю себя дурой. Он говорит ровно то, что я знала всегда. Это как с метафорой стакана воды. Я никогда не считала его наполовину пустым или наполовину полным. Для меня это всегда был просто стакан с водой. И всё. Есть хоть что-то. И этого должно быть достаточно.
— Поняла. Спасибо, — говорю я искренне. Мне и правда нужно было, чтобы кто-то напомнил: важно не «сколько», а «что».
Аполлон ещё раз сжимает мои руки, потом отпускает. Отступает, не отводя взгляда, и встаёт рядом с братом. Гермес согласно кивает, сам не зная зачем:
— Представь, что я сказал то же самое, ладно?
Мы с Аполлоном переглядываемся с одинаковой усталостью. Потом он открывает дверь и начинает выталкивать Гермеса в коридор. Тот упирается изо всех сил. Когда дверь хлопает, и я остаюсь одна, с эхом его жалоб, я не выдерживаю и смеюсь.
Я всё равно ещё не готова одеться. Надеть спортивный комплект, в котором мне предстоит играть, — значит ускорить бег времени, приблизить час поединка быстрее, чем он должен наступить.
Я поворачиваюсь к террасе, что тянется вдоль всего фасада виллы и соединяет комнаты. Солнце уже заливает Олимп, на небе — ни облачка. Кажется, день идеальный. Я думаю, знает ли вообще Греция, что такое зима и дождь.
Потерявшись в этих абсолютно бесполезных мыслях, я сама не замечаю, как распахиваю дверь и выхожу наружу. Голые ступни касаются холодного камня, и на пару секунд это отвлекает меня, пока я не понимаю: день на самом деле вовсе не прекрасен. Он только выглядит таким, а воздух холоден, и солнце почти не греет.
Я плотнее закутываюсь в халат и смотрю на ленивое перекатывание волн.
— Ошибаешься.
Я едва не подпрыгиваю от испуга. Ладонь прижата к груди, другая — ко рту, чтобы не заорать. Хайдес сидит прямо на парапете террасы. На нём только чёрные спортивные штаны. В руках белая кружка с горкой взбитых сливок.
— Ты меня до смерти напугал, — срываюсь я.
Он игнорирует.
— Так простудишься. Тебе надо внутрь. Или хотя бы укутаться.
— Сказал тот, кто сам с голым торсом.
Его взгляд цепляется за меня, кадык дёргается — и он отводит глаза.
— Мне не холодно.
— И мне, — поспешно парирую я.
— Врёшь.
— Неправда.
— Я тебя знаю.
— Ладно, мёрзну, — сдаюсь.
Я сама удивлена, что так легко уступила. Наверное, я слишком устала, чтобы продолжать бодаться. Хочется просто отдать ему его вечную правоту и уйти.
Но Хайдес смотрит куда-то поверх моего плеча, и лицо у него напряжённое.
— Никаких подарочков здесь, да?
Я моргаю. Не знаю, что ответить. Хотя, по идее, и сюда могли прийти записки — ведь незнакомец объявился даже во время Зимнего бала.
— Ага, — соглашаюсь наконец. — Хотя розы были совсем не плохи.
Уголок его губ приподнимается в наглой усмешке.
— Это были мои розы, — шепчет он. — Их дарил я. Незнакомец с записками тут ни при чём.
Я таращу глаза. На его лице ищу хоть тень шутки.
