Аполлон стоит в нескольких метрах, в спортивных штанах и футболке, подчеркивающей смуглые, сильные руки.
Длинные волосы обрамляют совершенное лицо, омрачённое выражением где-то между насмешкой и недоумением.
— Привет, — здороваюсь.
Он переводит взгляд с меня на Хайдеса, потом на стакан. Подходит молча, берёт его у меня из рук, аккуратно ставит рядом с бутылкой на шкафчик и поворачивается ко мне.
Мы молчим. Тиканье настенных часов давит на уши. Не пойму, собирается он говорить или просто хочет выгнать меня тишиной.
Я кашляю.
— Я просто хотела попить. Надеюсь, это не проблема.
— Это всего лишь вода, — отвечает он. — Бери, что нужно.
— Спасибо.
Опять тишина. Я громко выдыхаю и направляюсь обратно в комнату Хайдеса. Но тут Аполлон вновь подаёт голос:
— Хейвен.
Я оборачиваюсь. Он устроился на подлокотнике дивана, рядом со ступнёй Хайдеса. Указывает на кресло перед собой.
Я сажусь и жду.
— Зачем ты здесь? — спрашивает он.
— Хайдес пригласил. — Я гляжу на самого Хайдеса: он всё так же в мире снов, не подозревая, что рядом идёт разговор.
Аполлон поджимает губы.
— Да, но зачем?
— Без особой причины, — отмахиваюсь. Последнее, чего я хочу, — рассказывать про то, что случилось в планетарии. Одно воспоминание вызывает в горле ту же хватку, что и чужая рука на капюшоне.
Он подаётся вперёд, сверля меня зелёными глазами:
— Хейвен?
Я срываюсь на тяжёлый выдох. Пересказываю в общих чертах про неизвестного, который на меня напал, про то, как я была в полной панике и даже не смогла сказать Хайдесу, где моя комната.
Аполлон слушает молча, хмурит лоб, глаза сужаются, зелень в них почти гаснет. Исчезает его обычная ровность и спокойствие.
Когда я заканчиваю, он молчит. Его грудь ходит всё быстрее. И он бормочет то, чего я меньше всего ждала — возможно, даже себе под нос:
— Какой же ублюдок… кто бы это ни был. Хейвен, тебе нужно в полицию кампуса. Одевайся, я провожу тебя. Сейчас же.
Его жёсткость поражает меня — так же, как поза и руки, стиснутые в кулаки под подбородком.
— С какой стати тебе до этого дело? Ты же ясно дал понять, в кафетерии, что я тебе безразлична.
Его глаза молнией врезаются в мои.
— Так и есть. Но никто не заслуживает того, что с тобой сделали. Потом обсудим и найдём решение.
Я скрещиваю руки на груди, не желая отступать:
— Повторяю: почему тебе не всё равно? Нам нечего обсуждать.
Я его раздражаю — очевидно. И всё же он замечает, как я стараюсь держаться отстранённо. Чего ещё утром у меня не получалось. Не понимаю, что именно так тянет меня к Аполлону: то ли банальная эстетика, то ли он действительно тот самый парень, что сорвал игры братьев, чтобы меня не раздели, как червя. А может, всё вместе.
Он прячет лицо в ладонях, и каштановые пряди опускаются, между нами, занавесом. Рядом на диване Хайдес издаёт низкое ворчание. Аполлон берёт себя в руки, несколько секунд фокусирует на мне взгляд:
— Тебе лучше сейчас? Должно быть, ты здорово перепугалась.
— Да. Уже лучше.
Аполлон вздыхает — больше похоже на раздражённый выдох:
— Знаю, то, что я сказал в кафетерии, было… не лучшим. Но сейчас я говорю серьёзно. Мне жаль. И я хочу знать, кто к тебе приставал, чтобы…
Я заставляю себя отвезти взгляд:
— Ладно, Аполлон. Спасибо.
Определённо не жду, что он вскочит и процедит сквозь зубы:
— Ты же ничего не понимаешь, Хейвен, — с такой злостью, какой я от него не слышала.
Он идёт к кухоньке, и одновременно вваливается Гермес. Голый, как водится. Громко зевает, тянется, запрокидывая руки и вращая шеей. Начинает чесать зад, сонно оглядывается. Когда взгляд натыкается на меня, он вытаращивает глаза.
— Хейвен? — восклицает, и Хайдес шевелится на диване.
Я поднимаю руку:
— Эй. Как ты?
— Стою. А ты?
— Сижу.
Мы переглядываемся и улыбаемся сообщники.
Потом голубые глазки Гермеса по очереди щёлкают между Аполлоном и Хайдесом:
— С кем из двоих ты переспала?
Фигура Аполлона напрягается так резко, что Гермес взрывается хохотом, подтверждая: не показалось. Он хлопает брату по спине:
— Я же знаю, что не ты, братишка, спокойно. После Виол…
Аполлон так двигает локтем, что Гермес складывается пополам.
— Заткнись, чёрт, — шипит он.
Не знаю, понимают ли эти ребята, что как бы тихо они ни шептали, комнаты Йеля маленькие. И сейчас пять тридцать утра, муха не пролетит — мне слышно каждое слово.
Два проснувшихся Лайвли уходят в свой приватный диалог. Из уважения я «убавляю звук» и опускаюсь на колени перед Хайдесом. Тяну руку к его лицу — разбудить, — но пальцы со щелчком обхватывают моё запястье. Серые радужки впиваются в меня.
— Что ты задумала, Хейвен? — хрипит Хайдес заспанным голосом. Он низкий, грубоватый — и тут же вспоминается сон. Особенно то, как он велел мне трогать его.
Я лепечу что-то невнятное.
Лоб Хайдеса морщится, он приподнимается:
— Ты покраснела. И заикаешься. Что случилось?
Я высвобождаюсь и отступаю, оседая на пол рядом с креслом:
— Ничего. С пробуждением. Ты тоже во сне пускаешь слюни и храпишь, идиот.
Он на миг улыбается. Указывает на меня:
— Повторю вопрос: чего ты такая стеснительная? Где та девчонка, что меня посылает и показывает мне грудь?
Я закатываю глаза:
— Пожалуйста, заткнись.
