Однако его злость на Нимрода быстро испарялась, поскольку речь младенца делалась все более витиеватой. Очень скоро они увлеклись беседой, не обращая внимания на взгляды, которыми их провожали.
— Они оставили меня одного! — возмущался Нимрод. — Сказали, чтобы я сам о себе позаботился, — он взмахнул крошечной ладошкой. — Каково? Я тебя спрашиваю: каково?
— Объясни для начала, почему ты так выглядишь? — произнес Кэл.
— В свое время эта мысль казалась весьма удачной, — ответил Нимрод. — За мной гнался разъяренный муж, поэтому я спрятался в самом неожиданном обличье, какое сумел придумать. Думал, несколько часов отсижусь, а потом стану самим собой. Глупо, конечно. Подобные заклятия очень сильны. Сотворение Сотканного мира близилось к завершению, и уже ничего нельзя было сделать. Мне пришлось отправиться в ковер в таком виде.
— И как ты вернешься в нормальное тело?
— Никак. Пока снова не окажусь в Фуге. Я бессилен здесь.
Он снял солнечные очки, чтобы проводить взглядом проходившую мимо красотку.
— Ты видел, какие у нее бедра? — спросил он.
— Прекрати пускать слюни.
— Младенцам полагается пускать слюни.
— Но не по такому поводу.
Нимрод пожевал губами.
— А тут у вас шумно, в этом мире, — заметил он. — И грязно.
— Грязнее, чем в девяносто шестом?
— Гораздо грязнее. Но мне здесь нравится. Ты должен рассказать о вашем мире.
— О господи, — вздохнул Кэл. — И с чего мне начать?
— С чего хочешь, — ответил Нимрод. — Вот увидишь, я очень быстро схватываю.
Это оказалось правдой. За полчаса прогулки по окрестным улицам Нимрод забросал Кэла самыми неожиданными вопросами — и о том, что он видел на улице, и отвлеченного характера. Сначала они поговорили о Ливерпуле, потом о городах вообще, потом о Нью-Йорке и Голливуде. С разговора об Америке перешли на обсуждение связей между Востоком и Западом, и Кэл перечислил все войны и кровавые события века, какие сумел припомнить. Они вскользь коснулись ирландской темы и курса английской внешней политики, затем поговорили о Мексике, которую оба страстно желали посетить, о Микки-Маусе, об основном принципе аэродинамики, а потом, через ядерные войны и непорочное зачатие, вернулись к излюбленной теме Нимрода: женщинам. Точнее, к тем двум, что привлекли внимание Нимрода.
В благодарность за краткий обзор жизни в конце двадцатого столетия Нимрод выдал Кэлу основную информацию по Фуге. Сначала он рассказал о Доме Капры, где собирается совет семейств, затем об Ореоле — облаке, скрывающем Вихрь, и о Коридоре Света, ведущем внутрь него. После чего заговорил о Небесном Своде и Заупокойных Ступенях. От одних названий Кэл преисполнился тоски.
Оба собеседника узнали много нового и поняли, что со временем они вполне могли бы подружиться.
— Теперь помолчи, — велел Кэл, когда они завершили круг у калитки дома Муни. — Ты младенец, помнишь?
— Разве такое забудешь? — отозвался Нимрод со страдальческим видом.
Кэл вошел в дверь и позвал отца. Однако во всем доме, от чердака до подвала, было тихо.
— Его здесь нет, — сказал Нимрод. — Ради всего святого, опусти меня на пол.
Кэл поставил младенца на пол в прихожей. Тот немедленно затопал в сторону кухни.
— Мне нужно выпить, — заявил он. — И я говорю не о молоке.
Кэл захохотал.
— Поглядим, что там есть, — сказал он и пошел в дальнюю комнату.
Первая его мысль при виде отца, сидящего в кресле спиной к саду, была такой: Брендан умер. Внутри все перевернулось, Кэл едва не закричал. Потом веки Брендана затрепетали, и он поднял глаза на сына.
— Па? — позвал Кэл. — Что случилось?
Слезы катились по щекам Брендана. Он даже не пытался вытереть их, не пытался подавить душащие его рыдания.
— Господи, папа… — Кэл бросился к отцу и присел на корточки рядом с креслом. — Все хорошо… — проговорил он, положив руку на предплечье Брендана. — Ты вспомнил маму?
Брендан отрицательно покачал головой. Слезы душили его. Он не мог говорить. Кэл не стал больше расспрашивать, а просто держал отца за руку. Он-то думал, что меланхолия Брендана начала проходить, что горе понемногу притупилось. Видимо, нет. Наконец отец заговорил:
— У меня… у меня было письмо.
— Письмо?
— От твоей матери, — Брендан смотрел на сына мокрыми глазами. — Я сошел с ума, Кэл? — спросил он.
— Нет, конечно, па. Конечно, нет.
— Так вот, клянусь… — он сунул руку между подушек кресла и вытащил мокрый носовой платок. Высморкался. — Оно лежало здесь, — сказал он, кивая на стол. — Посмотри сам.
Кэл подошел к столу.
— Оно было написано ее почерком, — продолжал Брендан.
На столе и в самом деле лежал листок бумаги. Его много раз разворачивали и снова складывали, а совсем недавно поливали слезами.
— Это было чудесное письмо, — говорил Брендан. — Она писала, что счастлива, что я не должен горевать. Она писала…
Он остановился, потому что снова задохнулся от рыданий. Кэл поднял лист бумаги. Он оказался тоньше любой бумаги, какую он когда-либо видел, и чистый с обеих сторон.
— Она писала, что ждет меня, но что я не должен торопиться, потому что ожидание для нее в радость, и… что я должен просто наслаждаться жизнью здесь, пока меня не призовут.
