— Это да… Расскажи-ка мне еще про него, а то и забыли за делами. Дела не убегут, а он… Думаешь, не любил я его? Думаешь… А у меня, может, и не было никого роднее… — Феофан смотрел прямо перед собой осоловевшим взглядом пьяного почти что вдрызг: то ли и впрямь наконец развезло, то ли притворялся — у него не разберешь. — Но любить — одно… А вот ради высшей цели… — Монах в упор глянул на Мишку. — Не понимаешь? Не-е-ет, ты должен понять! Если не сейчас, так потом непременно. Вот городненского князя взять… Молчи! Знаю я все. Не мое это дело и не твое — княжье. А понимаешь ты, в чем его главная вина? Ну? Скажешь, что ляхов пропустил?
Епископский ближник невесело усмехнулся, и Мишка с удивлением подумал, что пьяный ли притворно или на самом деле, но сейчас Феофан искренен.
— Нет! Главная его вина — он прежде своего долга поставил жизни своих детей и жены! Не мог он по-иному решить, но все равно это вина… И на смерть их обречь — грех бы на душу взял, но то, что поддался врагам — вина несомненная. Ибо есть — должна быть! — высшая цель. У каждого, кто не просто для себя самого живет! — Священник замолк и задумался, забыв про собеседника.
— Потому монахи семьи и не имеют, чтобы такого искуса не испытывать, — прервал Мишкины размышления Феофан, — нет из него достойного выхода, чтобы душу не погубить! Если бы я мог его спасти — спас бы. Но душа его и так безгрешна, а телесную погибель… От этого никто спасти не властен! Говори… Говори мне про него — все что знаешь, рассказывай!
Хмель все-таки одолел отроческое тело, и Мишка вконец заплетающимся языком снова начал рассказывать про отца Михаила, что мог припомнить, стараясь только сохранить достаточно власти над собой, чтобы не наговорить лишнего.
