Перво-наперво князь Туровский выдал нечто вроде краткого отчетного доклада об успешном походе на половцев, из которого он вернулся несколько дней назад (в честь чего официально и устраивался пир), и приступил к "раздаче слонов" своей верной дружине, которая присутствовала тут же. Вячеслав оригинальностью не блистал, и список наград оказался вполне предсказуем: шубы собольи, кони борзые, наградное оружие всевозможное — то есть мечи, луки и прочее воинское железо, а также жалование земель и одно боярство чем-то отличившемуся десятнику.
Одаренные говорили ответные речи, клялись служить верно и испивали поднесенную князем чарку. Остальные провозглашали здравицы за отмеченных князем, и все были вроде бы довольны. Однако при внимательном наблюдении Мишка вскоре заметил, что радуются отнюдь не все. Награждаемая дружина ликовала, купцы тоже от нее не отставали, а вот местные бояре, из тех, кто в поход не ходил, все больше напряженно молчали, хотя от пития за здравие княжьей дружины и не отлынивали.
А князь, наградив последнего из своих верных соратников, вспомнил наконец и о поместных боярах.
— Ну а теперь спросить желаю: пока воевал я с дружиной, как вы тут без нас жили? Все ли поздорову? Не случилось ли какой беды? — Вячеслав обвел взглядом еще более поскучневших бояр и уперся глазами в кого-то, сидевшего к нему ближе других. — Иди ко мне, боярин Серафим Буян, ответствуй. Ты у нас тысяцкий полка Туровского. С тебя и спрос.
Тысяцкий Буян, не проявляя должного рвения, не спеша выбрался из-за стола и, подойдя на зов, тусклым голосом сообщил неприятную "новость" про нападение на княжество находников — ляшских и полоцких "воров". И что ныне то нападение успешно отбито, и все вроде как уладилось.
Вот последнее ему говорить определенно не стоило. Князь такого подхода явно не оценил.
— Уладилось, говоришь? — переспросил он с нажимом. — Как уладилось? И кем? И почему ты — княжий тысяцкий — сейчас здесь? Вот Афанасия Кручину — посадника Небльского, что с горожанами до конца держался и ворогу город не сдал, ты нынче облаял да не пустил на место поперед себя. А он, не в пример тебе, свой долг исполнил, хоть и ранен в бою был. За то я его и чествую. Иди сюда, боярин Афанасий!
Вячеслав, отодвинув в сторону хмурого Буяна, подал чашу с вином подошедшему на зов заметно прихрамывающему, рослому — почти на голову выше большинства присутствующих — здоровяку, которому немалая тучность добавляла внушительности.
— Вот такими богатырями земля Туровская и держится! — провозгласил Вячеслав. — Хвалю тебя, боярин Афанасий, за доблесть. Говорили мне, что твоя жена хоть и в тягостях, а тоже с луком на стене стояла, пока ты не прогнал?
— Ну что с бабы взять… — смущенно прогудел не ожидавший такого вопроса посадник, растерянно разводя руками под общий одобрительный хохот…
— Поздорову ли сейчас боярыня Фекла? — продолжал допытываться князь. — Надеюсь, ты нынче без нее в Туров прибыл?
— Благодарствую, княже, — поклонился Афанасий. — Все хорошо, но не решился я ее дорогой трудить, дома оставил. Да и я приехал только затем, чтобы тебя успокоить: в Небле, опеку над которым ты мне доверил, ворогов с Божией помощью отбили. Завтра назад возвращаюсь.
— Вот! — Вячеслав снова повернулся к окончательно побагровевшему Буяну, который торчал рядом дурак дураком, поскольку разрешения уйти князь ему не давал. — Некогда боярину Афанасию с женой на пирах рассиживаться да мне на уши нашептывать!
А Вячеслав снова обратился к боярину Афанасию:
— За доблесть и за то, что город не сдал находникам на поругание, жалую тебе, боярин Афанасий, коня буланого доброго из моего табуна и шубу соболью. Когда жена твоя от бремени разрешится, зови на крестины — сам крестным буду! А бояр Семена Самохвала, Кузьму Колоду да Василия Докуку, которые и ныне со своими дружинами с воеводой Погорынским в трудах ратных пребывают и потому на пир не поспели, по возвращении за то пожалую и награжу достойно!
Небльского посадника в Турове хорошо знали и уважали: пока обласканный и несказанно довольный таким оборотом дел он возвращался на свое место, его со всех сторон то и дело окликали и поздравляли. Еще бы — князь сам в крестные отцы его ребенку напросился! Честь великая!
