…
Как по заказу, князь нашел взглядом молодого сотника и, выдержав длинную паузу, которая заставила Мишку напрячься, провозгласил:
— Не могу я сейчас достойно наградить своего верного воеводу боярина Кирилла. Вчера мне вести принесли: разбил он ворогов и поспешил к себе в воеводство — разор, учиненный татями, исправлять. Зато вместо него на пиру внук его — хоть и молод, но уже воин славный. Подойди ко мне, боярич, прими награду за себя и за деда!
Дождавшись, пока Мишка приблизится и поклонится, как положено, Всеволод продолжил с легкой улыбкой:
— Ну что ж, значит, награду из чужих рук не берешь?
— Так точно, княже! — вытянулся Мишка, прищелкнув каблуками. И хотя с того дня, когда князь назвал его "породистым щенком", прошло чуть больше полугода, его мальчишеская лихость усмешки у окружающих уже не вызывала: и подрос, и окреп, и меч на поясе сам за себя говорит. А главное — новый статус сотника, побывавшего в серьезном деле. Подтверждение этому он увидел, когда шел на зов князя; сам не понял, как сумел выхватить из общей картины не по-здешнему черные глаза сарацинского купца: сейчас тот, пожалуй, не рискнул бы бросить свой подарок этому отроку под ноги. Вот и князь кивнул уже без тени снисходительности.
— Вижу, твои щенки уже и взрослых псов грызут. Что ж, верных воев много не бывает. Мне служить пойдешь?
— Только по молодости не смел сам про то просить, княже! Иной судьбы себе не мыслю! — отрапортовал Мишка, изобразив положенный восторг на лице, но при этом чуть не взвыл с досады.
— Судят не по годам, но по делам и разуму. А по ним тебе иных мужей впору поучать. И сотня твоя… Как там? Младшая стража?
— Точно так! Младшая стража войска Погорынского!
— Младшая, а взрослых воев побила и сестру мою с детьми из полона спасла, когда все прочие бессильны оказались. Быть вам отныне княжьей младшей Погорынской сотней. А тебе гривну сотничью жалую!
Мишка только что рот не разинул. Едва с собой справился и наклонил голову, когда князь — лично! — надел ему на шею тяжелую золотую гривну. То, что мальчишка обалдел от свалившейся на него милости, никого не удивило, вот только сам Ратников в это время думал совсем о другом.