-- Не буду я стрелять, -- отвечает дружелюбно солдат. -- Вот показываю: нет у меня патронов... -- Так зачем же танки в Москве, -- не унимается блондин. Но тут худощавый, среднего возраста, с элегантной черной бородкой клинышком мужчина, глядя в камеру, решительно, но без злобствования произносит: "Мы солдат не дадим в обиду! Не дадим в обиду никого, не дай боже. Мы смотрим тут, чтоб не было провокации никакой"... "Подобные диалоги, -- почеркивает журналист, -- шли везде. Но не везде гладко, конечно. Не каждый день приходится москвичам видеть танки под окнами. Однако, кажется, стороны понимали друг друга: и мороженое солдаты ели, которое приносили им москвичи, и хлеб. И все же... и все же с занятых позиций не уходили". И экран снова являет на фоне Белого Дома Бориса Ельцина -- огромного, охваченного какой-то победоносной энергией, которая несет всесильную уверенность в правоте дела тех, кого он олицетворяет. "...Радио не дают, телевидение не дают... я зачитываю, -- говорит Ельцин, обращаясь к стоящим вокруг репортерам, и затем зачитывает громко: "К гражданам России! В ночь с 18го на 19е..." А тем временем голос ведущего репортаж продолжает: "Президент призвал обеспечить возможность Горбачеву выступить перед народом. Он сейчас, как он сказал, заперт на даче в Форосе. Созвать чрезвычайный съезд народных депутатов Союза. Ну и всем принять участие во всеобщей политической забастовке! (Камера крупным планом показывает лист с текстом указа.) Тем временем звучит голос репортера: "Началась подготовка к защите здания Верховного совета России от возможного нападения... 19 августа 17 часов 20 минут, мы находимся на Краснопресненской набережной. Включили свою камеру без особой надежды попасть сегодня в эфир. Вы видите, -- комментирует репортер кадры, зафиксированные камерой, -- как ведутся работы по построению баррикад. Эта набережная была последней, которая оставалась незабаррикадированной. Сейчас все подступы к зданию Верховного совета перекрыты"... -- Я так понимаю, что и ночью будете здесь? -- спрашивает репортер столпившихся людей. -- Да, конечно, будем, -- отвечают журналисту окружившие его люди. -- Хлеба запасли? -- спрашивает журналист. -- Все есть, -- отвечает человек среднего возраста. -- Ничего, мы без хлеба продержимся, -- дополнил кто-то из толпы. -- Да, мы и без хлеба проживем, -- вставляет молодой, мужественного вида блондин в красной клетчатой рубашке. -- Откуда вы узнали, что нужно здесь собираться, что нужно баррикады строить? -спрашивае т журналист. -- Вильнюс научил, -- отвечает колоритный с очень выразительными огромными жгучими глазами седовласый брюнет с бородой и усами. -- Они сделали там репетицию и, в принципе, можно было ожидать... -Я сегодня работаю на ЗИЛе, -- заикаясь и взволнованно жестикулируя вставил немолодой мужчина с зонтом. -- Сердце просто подсказало, что идти сюда. Я пришел на Манеж, а оттуда уже с ребятами пришел сюда и останусь на ночь, позвоню на работу, чтоб меня отпустили... -- Это народная, избранная нами власть, -- заявил протиснувшийся к репортеру седой мужчина в темной рубашке, -- поэтому у нас есть что защищать... -- У нас есть, что защищать, -вторили ему люди из окружающей репортера толпы. На экране возникли кадры ночных улиц Москвы. "На завтра намечен штурм Белого Дома, -- говорит голос репортера за кадром, -- но это завтра, наверное, а может, и нет, кто сейчас это знает. Мы ждем не уходим. Мы вместе!" Эти кадры наряду с драматичной тревожностью сообщали какую-то торжественность, которую испытывает обычно человек перед самым трудным и ответственным экзаменом. Ощущался какой-то прилив общественной и индивидуальной энергии. Эта важнейшая из важнейших энергий, рожденная потребностью человека быть хозяином своей судьбы, притупленная, задавленная, загнанная в годы тоталитаризма и застоя и начавшая активизироваться с приходом Горбачева, теперь стремилась к максимальной реализации. Носители этой энергии -- отдельные личности и сообщества, уже не хотели и не могли укрощать ее, возвращающую им самоуважение, достоинство и способность противостояния диктату извне. -- Я депутат районного совета, Севастопольского района, Олейникова Светлана Михайловна. И вот сегодня меня разбудили, можно сказать, мои избиратели, все перепуганы, все спрашивают что происходит, все говорят, что военный переворот... -- И далее на какой-то неслышимый с видеозаписи вопрос репортера, продолжает: -- Это я вот в последний момент отскочила, а мой сын вытаскивал молодого человека, можно сказать изпод танка, он уже наезжал на него... За кадром голос репортера сообщает: "На Манежной площади и у гостиницы "Москва" с самого утра начались стихийные митинги. Милиция не препятствовала стягиванию манифестантов к центру города, как это было 28 марта в печально известный день". В памяти пронеслись события того дня, проводы дочери, страх, отчаянье и встреча с Останговым... А на экране репортер, продолжая свою работу, спрашивает стоящую в толпе полноватую, просто одетую женщину: -- А вы почему здесь? -- Для того, чтобы отстоять свою свободу. Вот кадры на телеэкране показывают, как журналистка, ведущая репортаж с улиц Москвы, останавливает весьма подтянутого и, кажется, неуместно элегантного в этой ситуции прохожего. -- Я родился уже за границей. Я сын белого офицера. Я никогда в России не жил, -- отвечает он на ее неслышимый в записи вопрос. -- Вам не страшно? -- спрашивает журналистка.