-- Конечно, страшно! -- отвечает он после небольшой паузы. И тут на экране появляется Мстислав Ростропович.
-- Я не мог бороться с ощущением, что я должен быть здесь... -- говорит музыкант, расположившись на каком-то сиденье в Белом Доме в самые драматические часы тех дней. Инга Сергеевна вспомнила, что в одной из немногих прочитанных в те дни газет ктото назвал эти события "Революцией с лицом Ростроповича".
В кадре великий музыкант, весь облик которого есть олицетворение музыки -- и необычайно длинные, тонкие, пластичные пальцы, и утонченные черты лица, и одухотворенный взгляд, -- продолжает свой рассказ: -- И поэтому я должен был, я дожен был привести свои дела в порядок за одну ночь. Я их привел в полный порядок и уехал по секрету от своей семьи. Сюда приехал. Но я привел все дела в порядок, так что если б со мной что-то случилось, я б уже знал, что мои распоряжения отданы все дома.
-- Скажите, -- спрашивает Ростроповича репортер, -- если б у вас была такая возможность выступить перед многомиллионной советской аудиторией, что бы вы сказали сейчас людям: -- Я бы сказал, что я горжусь своей страной. И это со мной, к сожалению, не бывало часто. Потому что я знал, что эта страна изгнала таких людей, как... -- Музыкант делает невольную паузу в своем рассказе -- что-то со стороны отвлекает его внимание. Он с любопытством поворачивает голову и слышит слова репортера: -- Я прошу прощения, давайте договорим быстро. Простите, там, по всей видимости, начинается штурм здания, но я вас хочу дослушать". Сейчас, глядя на эти кадры уже трудно было представить, что все это происходило на самом деле, что это не спектакль, не розыгрыш: великий музыкант XX века слышит слова о возможном начале штурма здания, грозящем гибелью ему и тем, кого он приехал поддержать!.. В нем нет ни тени растерянности и тревоги. Он продолжает свои откровения, которые снова прерываются объявлениями по радио о том, что нужно соблюдать спокойствие и бдительность тем, кто "у восьмого подъезда". Выслушав сосредоточенно объявление по радио, музыкант иронично произносит, как бы отвечая невидимому диктору: -- Бдительность с нами, мы недалеко от восьмого подъезда, -- и продолжает: -- Дело в том, что, когда я был изгнан из своей Родины, вы знаете, я вам должен сказать откровенно, я был поражен, как мало людей в общем меня поддержали здесь, на Родине. Даже мои ученики, когда были организованы собрания в Московской консерватории, говорили, что они чувствуют себя покрытыми позором, что они у меня занимались. Вы знаете, это оставляет след. Все это, конечно, делало такую ржавчину на сердце, что думаю и с любовью и со слезами, понимаете, со слезами страдания о своей стране. И вот сегодняшняя ночь и вчерашняя ночь, которую я видел, вернули мне веру по настоящему в людей, в народ, который дал Прокофьева и Шостаковича, и Пушкина, и Лермонтова, и Достоевского. Эта ночь была для меня очень значительной ночью. Я счастлив, что я сюда приехал. Я счастлив, что провел ночь в Белом Доме... Ну не будем скрывать, что я приготовился к тому, что я могу не вернуться. Правда, потому что я видел все это. Но я ничего не боялся... И горд за свою страну сегодня, как никогда... Тут кадр фиксирует в руках музыканта ружье, которое он с брезгливым выражением лица и со словами: "А... мне противно его держать, ну его к черту" -- возвращает одному из окружающих его людей. -- А скажите, -- спрашивает его журналист, -- вот этот инструмент и виолончель имеют что-то общее? -- Вы знате, нет, имеют что-то противоположное, -- отвечает маэстро, у которого уже в руках вместо ружья цветы. -- Мне кажется, что виолончель дает жизнь, а ЭТО ее отнимает, так что противоположное имеют. Правда, нужно сказать тоже, что нужно быть реалистом: и тогда, когда в жизни еще есть такие люди, которые вот... чьи физиономии я вижу, которые меня преследуют все время, просто визуально преследуют, и они посылают танки на народ, тогда, конечно, нам нужно тоже научиться как-то этому отвечать. Нам нужно добиться того, чтоб эти люди не имели возможности посылать танки. Вот это то, к чему все должны стремиться. И должны все чувствовать, что эта опасность еще существует, и я еще раз повторяю, что опасность будет существовать до тех пор, пока коммунисты будут пытаться продолжать строить свой эксперимент на самых идиотских античеловеческих лозунгах... На этом записи на первой кассете оборвались, и Инга Сергеевна, принеся с кухни очередную чашку черного кофе и вставив новую кассету, расположилась снова на диване под пледом. Вдруг на экране, зафиксировавшем фрагмент концерта "Песня 1991", появляется Маша Распутина. Ее точеная фигура виртуозно движется по сцене, залитой праздничными огнями, а песня заряжает зал энергией. Отпустите меня в Гималаи в первозданной побыть тишине. Там раздеться могу до гола я, и никто не пристанет ко мне! Отпустите меня в Гималаи, отпустите меня насовсем! А не то я завою, а не то я залаю,