-- Михаил Сергеевич, я хочу вам задать один вопрос, не из любопытства, но, потому что думаю, что это вопрос важный для всех сограждан вашей страны. Сейчас все прошло. Но я хотел бы узнать ваши соображения: что и кто вас вынуждал в октябре прошлого года на Съезде народных депутатов выбирать таких людей. Какие соображения, какие причины, почему? Потому что это интересно для меня, для всех. Видимо, было тяжелое положение уже тогда. Я не хочу, так сказать, предупредить заранее ваш ответ, но я хочу понять в глубине все, что происходило. Если вы сможете это объяснить, я думаю, что это будет для всех чрезвычайно важно. После паузы, Горбачев отвечает: -- Я думаю, что есть этапы в развитии перестройки. Мы никогда не должны забывать, в каком мы обществе ведем реформы, причем с таким масштабом, с такой глубиной и размахом. Если мы это забудем, мы ничего вообще не стоим, ничего не стоим... И далее: моя задача все эти годы... Я все равно вам не расскажу всего, никогда не скажу всего... того, что у президента, так сказать... это всетаки моя прерогатива. Но моя задача была всегда провести, сохранить и спасти этот демократический курс... Сейчас глядя на дополняющий его слова лукавый взгляд президента, Инга Сергеевна с тоской вспомнила те дни творческого вдохновения и подъема, когда она анализировала закодированную манеру Горбачева излагать свои мысли и мотивы поведения. А с экрана между тем, завершая свой ответ после экскурсов в разные этапы перестройки, президент снова настаивает:
-- Я видел свою задачу сохранить этот курс перестройки и впервые в истории этой страны стремиться все решать бескровным путем на основе согласия. Убежден в этом до конца, буду стоять на этом до тех пор, пока будут поддерживать меня в моей работе. -- Находясь в Крыму, -- спрашивает корресподент Бибиси, -- вы были под большим психологическим давлением. Объясните, пожалуйста, под каким давлением вы находились. Опасались ли вы за свою жизнь? И хотя в основном все члены Комитета сейчас находятся под арестом, беспокоитесь ли вы численностью реакционных сил, которые еще на свободе. -- Ну, вопервых, я думаю, что я начну с конца вашего вопроса, -отвечает Горбачев. -- Я не думаю, что мы должны после этого организовать ловлю ведьм или действовать, как действовали в другие времена... нет. Мы должны, чтобы в рамках нашей демократии, гласности, движения к правовому государству на основе закона все решать...
Далее в ответ на реплики из зала Юрия Карякина о недальновидности президента в подборе своего окружения Горбачев, используя для смягчения диалога шутливый тон, вопрошает:
-- Вы же за закон?! Или у вас тоже необольшевизм появляется?.. Сейчас Инга Сергеевна вспомнила, что тогда, в те еще дни она обратила внимание на то, что Горбачев чуть ли не самый первый из власть имущих в стране употребил термин "необольшевизм", акцентируя внимание на опасности того, что за этим термином скрывается.
И тут кадры кинохроники тех дней, снова зафиксированные на кассете с нарушением хронологии реальных событий, демонстрируют фрагменты митинга победителей в Москве 22 августа 1991 года. Залитый солнцем океан восторженных, преисполненных чувством выполненного долга людей с флагами, цветами, возгласы солидарности, которые сопровождают каждое выступление. На балконетрибуне огромное количество людей, среди которых президент России Ельцин. На кассете митинг был записан с завершения выступления мэра Москвы Гавриила Попова, в котором сообщается: "Сегодня на чрезвычайной сессии Московского совета было принято решение: учитывая исключительные боевые заслуги Бориса Николаевича Ельцина, ходатайствовать о присвоении ему звания Героя Советского Союза". Глядя на эти кадры, Инга Сергеевна внимательно всматривалась в реакцию Ельцина на происходящее. Вначале, когда он услышал в речи Попова свое имя в связи наградой, его взгляд выразил удивление. Нажатием кнопки "пауза" Инга Сергеевна зафиксировала выражение лица Ельцина по завершении последней фразы Попова о присуждении ему высшей награды страны. Ни ликования, ни головокружительного восторга президент не выражал в этот момент. Скорее, была озабоченность... И восторженная поддержка многотысячной толпы этого решения не придала облику президента России истинной радости. Даже его фигура, на танке, на митингах казавшаяся необъятных размеров, здесь на митинге ликования словно уменьшилась.