— Так оно вот чего, гражданин или господин Ставров… Не знаю, ей-право, как теперь вас именовать… Пришел я до вас помощи просить.
— Заболел, что ли? — сухо спросил Дмитрий Данилович.
Спирька потоптался на месте, переступая с ноги на ногу, оглянулся, понизил голос до шепота:
— Нервы меня замучили. До невозможности нервным я сделался. Да и как не сделаться нервным, когда такое кругом творится? Красные скрозь отступают, прямо без оглядки бежат. На хуторах дезертиры появились, до баб-солдаток в мужья пристраиваются. По всему видать, конец Советской власти приходит… — Он притворно вздохнул, страдальчески сморщил безбровое одутловатое лицо. — Вот меня старостой поставили, ответственность возложили за то, чтобы новый порядок никто не нарушал. Я обязан про этих беглых красноармейцев немецкому начальству доложить. А меня жалость одолевает, нервы мучают. Так что прошу дать мне какой-нибудь порошок либо другое лекарство от нервов.
— В амбулатории сейчас нет ничего подходящего, — сказал Дмитрий Данилович. — Вы бы, как староста, потребовали от своего начальства снабдить нас медикаментами…
Спирька ушел, но тревога, навеянная его появлением, не покидала Ставровых. Дмитрий Данилович рассказал обо всем раненому комиссару. Тот внимательно выслушал его и тут же сделал вывод:
— Мне надо уходить.
Но куда уходить? И как уходить, если он, Конжуков, даже по комнате еле-еле передвигается с палочкой?
Дмитрий Данилович вспомнил, что в Казенном лесу, в самой что ни на есть глухомани, возле родничка, кем-то давным-давно вырыта и обложена камнем-голышом добротная землянка. Ее случайно обнаружил, будучи еще мальчишкой, Федор Ставров.
Старый фельдшер предложил Конжукову перебраться в эту землянку.
— Туда, Миша, сам черт не доберется, — заверил он комиссара.
— А долго мне еще быть беспомощным? — с тревогой и надеждой спросил Конжуков.
Дмитрий Данилович почесал затылок. Ответил не сразу:
— Недели две-три, не меньше. И то при хорошем питании. Насчет питания можешь не беспокоиться — харчами обеспечим. Об этом позаботится моя Мартыновна. Раза два она сумеет сходить в лес, вроде бы за хворостом.
Ставровы очень привязались к раненому комиссару. Смуглолицый, темноволосый Михаил Конжуков напоминал им одного из сыновей — Романа. И характером был схож с Романом — такой же горячий, скорый на решения. Но в те тревожные дни, когда немецкие войска валом валили по пустопольскому тракту и все чаще сворачивали в Огнищанку, расставание с ним стало неизбежностью. Охваченный страхом за его жизнь, Дмитрий Данилович сам стал поторапливать Конжукова:
— Так что будем делать, Миша? Как ты решил насчет землянки в лесу?
Конжуков не заставил долго ждать ответа.
— Землянка так землянка. Мне бы только поскорее стать на ноги и перейти линию фронта. Долечивайте меня, Данилыч, где вам угодно, лишь бы толк был…
Ночью, соблюдая все меры предосторожности, Дмитрий Данилович обильно смазал оси легкой амбулаторной двуколки — чтоб колеса не скрипели, уложил в нее несколько буханок только что испеченного Настасьей Мартыновной хлеба, картофель, лук, банку соли, фонарь, запряг лошадь и долго стоял у ворот, вслушиваясь в ночные звуки. На тракте было тихо.
— Поехали, Миша, — объявил он, возвратясь в дом. — Ночь темная, авось проскочим незамеченными.
Заплаканная Настасья Мартыновна перекрестила Конжукова, прошептала:
— В добрый час, сынок… Дай тебе бог удачи…
С помощью Дмитрия Даниловича Конжуков сел в двуколку, сбоку положил заряженные пистолеты.
Огнищанка спала. Они выехали за деревню, никого не встретив по пути. Постояли в кустах неподалеку от пустопольского тракта, благополучно пересекли его и углубились в лес.
Повеяло влажной свежестью, и как бы еще более сгустилась тишина ночи. Лишь откуда-то издалека доносился то ли танковый, то ли автомобильный рокот.
— Движутся, сволочи, — угрюмо обронил Конжуков. — И все на юг, все на юг. Не иначе как прорван там фронт, вот они и лезут в дыру. Должно быть, на Кавказ рвутся.
Дмитрий Данилович тяжело вздохнул:
— Дожили! На своей земле от каждого шороха прячемся, каждого встречного остерегаемся. А им вон все нипочем, — кивнул он назад.
Там, над трактом, смутно вскидывались и опадали длинные отсветы автомобильных фар.
— Открыто идут, гады, — в свою очередь подосадовал Конжуков, — даже фары не выключают…
На крутом склоне холма, густо поросшего терновником, Дмитрий Данилович остановил усталую, взмокшую лошадь, притронулся к руке комиссара:
— Тут придется сойти. Ты, Миша, пока подожди меня.
Осторожно раздвигая колючие заросли терновника, он дважды спускался вниз, перетаскивая в землянку провизию. Лишь покончив с этим, тяжело дыша, сказал Конжукову:
— Пошли теперь вместе, Миша. Держись за мое плечо.
В землянке они зажгли фонарь, осмотрелись. На полу увидели плотно спрессованный слой сухой травы, сквозь который пробивались бледно-зеленые молодые стрелки. В углу стояла ржавая саперная лопата с коротким держаком и валялся такой же ржавый топор. С низкого, покрытого черной копотью потолка свисали космы паутины.
