— Ты можешь этого не замечать, — в голосе матери появляются знакомые стальные нотки, — но лучше проанализируй свои действия хорошенько. Кажется, твоя подруга проснулась, — она кивнула в сторону коридора, и Намджун тоже услышал еле заметное стенание старого паркета и хлопок двери в ванную. — Сделаешь ей чай?
— Кофе, она без него не просыпается.
Когда Донхи пытается прошмыгнуть мимо кухни на улицу, он спокойно её окликает.
— А Синди где? У тебя дома?
Из коридора слышен откровенно горький вздох. Донхи всё же заходит в кухню, отчаянно пытаясь спрятать под волосами красные и опухшие глаза, и отвечает, скрестив руки на груди.
— Я её отвезла к Тэхёну, как только заболела. Ты же не думал, что я брошу этот блохосборник дома на всю… О. Здравствуйте, — и она церемонно кланяется, в замешательстве кося взглядом на Намджуна и, видимо, чувствуя себя очень неуютно.
— Донхи, это моя мама. Она может тебя стебать и навязывать рецепты, а еще попытаться откармливать, — парень весело скалится, подавая девушке её кофе, на что его мать лишь смеется, поднимаясь.
— Мне пора на работу, милый, так что сегодня обойдемся без этого. А ты, Донхи, — она легко хлопает недоумевающую и очень неловко держащую свою чашку кофе барменшу по плечу, чуть не заставив ту разлить напиток, — не давай ему спуску. Он — мальчик активный, временами даже чересчур, но хороший. Веселитесь, детки! — и упорхнула, будто ей не под пятьдесят, а каких-то двадцать.
С одной стороны, Донхи была рада, что утро началось именно так. Не с неловких вопросов о вчерашнем, или почему они спали вместе, или еще что; несмотря на вчерашние откровения, обсуждать их девушка всё еще не была готовой.
— Выспалась? — Намджун сел рядом с ней, получил в ответ неопределенный то ли кивок, то ли отрицательное махание головой, и рассмеялся. — Покушаешь? Я горячие бутербродики сделал.
И как-то так всё вошло в колею.
Вот только щеки всё равно горят.
***
Когда приходит зима, а Донхи всё таскается в своей истрепанной и ничерта не греющей кожанке, Намджун снова начинает чувствовать дребезжание тонких нитей терпенья. Подруга упорно посылает его по известному маршруту, стоит только заикнуться о покупке им теплого пальто для нее, временами этот маршрут она разноображает интересными вставками и красочными художественными оборотами — не раздражался бы он так из-за её упрямства, даже сумел бы оценить и записать парочку изящных пассажей. Однако Донхи сердится, огрызается, временами даже рявкает и упорно отказывается приходить в гости, ограничиваясь редкими звонками и минимально экспрессивными сообщениями.
— Как она так может? — Намджун громко жаловался на судьбу их суровой компашке, потягивая пиво. Парни внимали с откровенным интересом: если в своей личной жизни затишье или стабильность, про чужие душевные метания послушать ой как хочется. — Я к ней со всей душой, а она мне… «Ок». «Отвали». «Нет». «Отъебись». «Ты меня задрал».
— А сегодня что-то писала? — живо интересуется Зико, ожидая драмы, и Намджун не разочаровывает: поднимает покрасневшие от грусти глаза и жалуется.
— Да. Сегодня она даже первой написала, — парни оживленно перешептываются, строя догадки, но Джун печально заканчивает. — «Не смей мне сегодня писать. И звонить. Я занята».
Парни сочувственно мугыкают что-то, подбадривающе стукают кулаками по плечу, и лишь Юнги философски замечает:
— Ты бы, может, и правда от нее отвалил?
— Хён! — намджуновому возмущению нет предела, но старший лишь улыбается и бросает лениво:
— Да успокойся ты. Она сегодня поехала по делам клуба, так что правда девочка занята. А ты истерики разводишь вместо того, чтобы самому работать и её поддержать.
Намджун обиженно сопит. Вдвойне неприятно, потому что хён, как обычно, прав.
***
Когда они наконец снова встречаются, на улице конкретные морозы, а Донхи всё еще в кожанке. Намджуну аж пальцы чешутся огреть дуру суицидную подзатыльником, а после затащить к себе домой, но девушка кашляет привычно бронхитно и низким, посаженным от хронической болезни и сигарет голосом просто говорит:
— Пошли к тебе. Я пожрать сделаю.
С ней это всё не вяжется, ну блин, мелькает в Намджуновом мозгу мысль, и он не спешит её прогонять.
Зиппо — это да, уже понятно, и даже не бесит, потому что девочка, эта сладкая, взъерошенная, вечно настороженная и переполненная циничного сарказма (куда только в тощем тельце помещается?) носит чёртову зажигалку как символ предыдущей жизни и того, что всегда следует полагаться только на себя. Это Ким даже оценить сумел… Хотя больше всего хотелось вырвать пафосную хрень из рук, швырнуть об асфальт и растолочь ботинком, да.
Речь эта грубая и манеры отсутствующие будто специально, неестественно звучащие из упрямо поджатых губ маты — будто она лет до двадцати их вообще не произносила.
Резкие и рубленные движения, взгляды озлобленные из-под отросших волос.
Слишком неправильно всё. Вот то фото, где ситцевое платьице и кудряшки, элегантная поза и сладкая счастливая улыбка — оно её.
