Долго ломал Малыш-медвежонок голову, как бы ещё помочь Большому Медведю. Пока не понял, что тот с Бодипозитивным Свином сдружился. Хряк всё науськивал старшого. И науськивал бы дальше, если бы однажды младший не подкараулил бы того меж двух сосенок.
– Слышь, рыло свинное. Ещё будешь к Большому Медведю ходить и ему свои байки затирать про то, что надо себя принимать таким, какой ты есть, я тебя сожру.
– Не сожрёшь, – ехидненько ответил свин. – Я жирный. А жирного тебе нельзя.
– Ради такого дела – можно, – убедительно тряхнул головой Малыш-медвежонок.
Видать, достаточно убедительно, ведь Бодипозитивный Свин в гости к Большому Медведю больше не ходил. Но передышка была лишь временной: Большой Медведь как-то прознал о разговоре и обиделся. Он считал, что не малому, который сам та ещё неблагодарная свинья, решать, с кем старшим общаться. И хоть Малыш-медвежонок считал себя правым, возразить ничего Большому Медведю так, чтобы тот не обиделся ещё больше, не удавалось. Пришлось лапой махнуть и понадеяться, что старший проявит немножко ответственности.
Вот только оказалось, что ответственным Большой Медведь умел быть только по отношению к другим, но не к себе. Ему было легко отказаться от кролика, чтобы накормить Малыша-медвежонка, когда тот был маленьким. Но совершенно не под силу отказаться от кролика, чтобы спасти себя от боли.
В общем, Малыш-медвежонок просто смирился с тем, что время от времени Большой Медведь нарушал диету. В целом, он же никому особо не мешает. Это ведь ему плохо. Но ведь он взрослый, это так. Это его жизнь. Да и певчие птицы без синкопы уже не могли исполнять нормальный джаз.
Однако жизнь на месте не стояла, и однажды Большого Медведя скрутило по полной программе. В самом прямом смысле слова. Беднягу будто бы невидимый великан брал двумя руками, а затем выжимал, словно тряпочку. Старшой кричал от боли. Громко. Очень громко. А ведь Малыш-медвежонок знал, насколько терпелив его собрат: в последний раз он так орал лишь когда случайно зацепившись когтем, вырвал его с кровью. И то, замолчал уже через минуту: только мычал при каждом шаге и иногда грязно матерился.
Но не в этот раз. В этот раз его крики раздавались долго. Половину ночи. Это не ирония и не преувеличение. Ровно половину. И не потому, что затем Большому Медведю стало менее больно. Просто он вымотался. Устал кричать. Мог только стонать.
И всё это время Малыш-медвежонок был рядом. Он не мог уйти. Не знал, чем может помочь, но делал всё, что было в его силах. Прижимался мохнатым боком, когда Большого Медведя знобило, и прикладывал старшому к животу смоченных в холодном ручье осенних листьев, когда тот молил о прохладе.
Как бросало в жар и в холод Большого Медведя, так же мотало из стороны в сторону Малыша-медвежонка. Он то тихонько плакал, не в силах сдержать слёз от страха, что старшой не переживёт эту ночь, то срывался на крик.
– Вороне где-то бог послал кусочек сыра, старшой! Вороне! Не тебе! Ты же знаешь, что тебе нельзя!
– Не кричи на меня… – с трудом выдохнул Большой Медведь. – Мне плохо… плохо… плохо…
Большая туша вдруг изогнулась. Одну заднюю лапу притянула к животу, а вторую – вытянула. Позвоночник словно бы скривился в обратную сторону. Малышу-медвежонку показалось, что эта боль заразная. Он и сам согнулся, прикрывая своё брюхо.
Но не смог удержаться от ругани.
– У тебя же есть бамбук! Есть османтус! Ещё какая-то трава вкусная! Они же вкусные! Вкусные!
– Я уже не могу их есть… я уже не могу… не могу… не кричи… пить… пи-и-и-ить…
И Малыш-медвежонок занялся вопросом “пи-и-и-ить”. Это было не так-то просто, ведь таскать в лапах воду он был не обучен, а тягать старшого по грязи, когда его итак крючит, было глупой идеей. Немного пораскинув мозгами, младший нашёл решение: принялся копать канавку от речки до Большого Медведя, не прекращая одновременно ругаться на собрата и лить по нему горьких слёз.
Благо, та ночь закончилась. В какой-то момент желудок старшого отверг пищу, исторг из себя всё тем же путём, каким та и пришла. И нет, боль не ушла следом за пищей. Лишь начала собираться в дорогу. Спустя часа три она ослабла достаточно, чтобы Большой Медведь перестал стонать, но недостаточно, чтобы тот мог уснуть иным способом, кроме как провалившись в забытие изнемождённого обморока.
В таком состоянии после приступа Большой Медведь был ещё сутки. И лишь затем боль становилась такой, какой она бывала ранее, когда старшой ел что не то.
Каждый раз.
Каждый.
Малыш-медвежонок не мог этого понять. Если бы его хоть разик так скрутило бы, что он ощутил себя на самой границе между жизнью и смертью, он бы вообще жрать бросил. Питался бы солнечным светом и водой, как ёлка какая или сосна. Шкурой бы позеленел.
Но не Большой Медведь. Его хватило только на два месяца. А затем снова. И снова. И снова.
Малыш-медвежонок уже даже не плакал, не ругался. Он находился рядом в состоянии какой-то вялой апатии. Всё так же грел старшого боком, копал тому каналы до речки, да прижимал к брюху листву.