Татьяна открыла глаза, нашла меня взглядом, улыбнулась. Переменила позу, повернувшись на бок и подставив ладонь под щёку. Теперь, в полумраке и отблесках от мельтешни по экрану, её глаза светились тёмно-зелёным дьявольским тяжёлым и манящим светом. А зрачки обрамляли тонкие жёлтые полоски. Игра светотени и воображения, но красиво. И сладко-тревожно. Я осматривал неспеша её протянувшееся передо мной тело, от огненной макушки, до ступней с кровавым педикюром. Невольно заглянул за крестец, чуть вытянув шею. Нет, хвоста нет. Только рыжая подбритая полоска на лобке, как сертификат подлинности.
— Нравлюсь? — хрипловато-грудным после оргии голосом спросила ведьма.
— Не то слово, — хмыкнул я довольно. — Я в восхищении! Я восхищён!
— Ухо оторву, — продемонстрировала она знание нетленной классики «Мастера и Маргариты». — Я в душ.
И встала, потянувшись и раскинув руки. Грациозно прошла в коридор, подрагивая на ходу ягодицами, слаженно двигающимися в сложном возвратно-поступательном в двух плоскостях ходе. Зашумела вода в ванной. Я подхватил полотенце со спинки стула, вытер себя, чтобы не пачкать одеяло. Потом выбил из пачки сигарету и закурил. Симпсон в телевизоре уверенно констатировал:
— Радиация вредит только тем, кто её боится!
— Вот именно! — подтвердил я. — Как и табак.
Душ смолк, и Татьяна явилась обратно, теперь замотанная в белое махровое полотенце. Легла рядом, устало и довольно закурила тоже. Окно было открыто. Наполовину занавешено шторой, но оставался треугольный прогал. Снаружи противомоскитную сетку таранили стаи комаров. Густые и упёртые, как эскадрильи «Хейнкелей» четвёртого воздушного флота «Люфтваффе», идущих бомбить Сталинград в августе сорок второго. Если выключить музыку и «телек», я уверен, можно услышать нудный многоголосый гуд, от которого щемило сердце и хотелось бежать в бомбоубежище. А ведь лето только сегодня началось. Совсем коммунальные службы мышей не ловят! Опять мошкару и гнус не потравили в окрестных водоёмах. Недаром таких вот хапуг-чиновников приходиться казнить. Может, мне надо представлять, что тот взяточник как раз и виноват в этом комариной свистопляске? С какой дрянью приходится иметь дело! То опарыши, то комарьё.
Инсектопия.
Царство человекообразных насекомых. Оболочка человеческая, содержание козявочное. А что удивляться? Человек суть то же животное. Разница только количественная. И ещё у него есть разум, который с трудом справляется с врождёнными инстинктами. А те, кто не удержал в себе инстинкт хищника, или размножения, по схемам, выдуманным слабым разумом, попадают ко мне в блок смертников. Естественно, нобелевских лауреатов там не сидело ни одного. Лишь и исключительно отбросы, шваль, моральные уроды и имбицилы. Биомусор. А я дезинсектор, поставленный слабым разумом, на несовершенную хлипкую стражу смешного закона. Нет, зря я тешу себя таким высоким званием. Я просто живая мухобойка.
Инструмент.
А инструменту не положено думать и сомневаться. Шестерёнка не думает, зачем она крутится, а винтику плевать, зачем он так крепко вцепился в резьбу. Потому что, если начинать задумываться о таких простых и глобальных вещах, то начинают открываться новые неизведанные горизонты, а сомнения гложут и отнимают сон. Потому что винтик срывается с резьбы, а шестерёнка выходит из сцепления с зубьями соседки. И тогда звенят цепи, гремят решётки, отворяется дверь и на плюшевую тумбу вспрыгивает старый побитый молью лев.
Совесть.
И начинает пялить свои жёлтые злые зенки, в которых нет разума, а есть тупое нескончаемое желание сожрать свою жертву, растерзать на лохмотья и выгрызть дотла. А в сивой гриве копошатся уже воши страха, сомнения, уныния и безнадёги. Они растут, крепчают, матереют, вытягиваются и извиваются, оборачиваясь змеями. И грива становится короной Медузы. Когда она окончательно сформируется, настанет пора шагать в подвал, под табличку с надписью об оставленной надежде. Тоскливое зрелище.
Как жить?
— Эй! Чего задумался? — выдернул меня из водоворота хмурых мыслей голос моей сладкой ведьмы.
— Задумался, как дальше жить!
— И что? Придумал? — теперь, после игрищ Татьяна была настроена игриво.
— Нет. Ничего умного в голову не приходит.
— Странно. Ведь ты же такой умный, — притворно огорчилась она. — Я из-за этого с тобой и живу. Кстати, ты не думал о том, чтобы я к тебе переехала?
— Зачем? — напрягся я.
— Мы три года вместе. Квартира у тебя свободная. А я со стариками задолбалась уже. Не хочешь съехаться?
— Вся прелесть и цикличная новизна наших с тобой отношений завязана на свежести именно таких свиданий. Если нам съехаться, всё волшебство исчезнет. «Бытовуха» сожрёт его, как моль платок. Ты рассмотришь, наконец, какой я зануда и мизантроп, а спустя месяц убежишь в обратном направлении с горестными криками, посыпая голову пеплом сгоревшей любви!
