…Той осенью у меня появился еще один хороший друг – в нашем, советском, а не в «новорусском» смысле этого слова. Мамаду, фульбе с плато Фута-Джаллон.
Он приехал на два года на стажировку на кафедру истории КПСС. У себя дома он был учителем истории в лицее. Я узнала о нем случайно, от Хабибы.
– А у нас в общежитии новый африканец есть!- сказала она мне. – Только он почему-то никуда из комнаты не выходит.
И я отправилась на разведку…
… Он даже не хотел сначала открывать мне дверь – боялся. Мамаду оказался уже не юным человеком, с большими, как у стрекозы, добрыми глазами и с наполовину беззубым ртом. Вставлять зубы учителям в Гвинее, видимо, было не по карману. Я не издеваюсь – просто тогда нашим учителям такое и не снилось. Это сейчас в России они его вполне бы поняли…
Мамаду совсем не говорил по-русски, и если бы не мои познания во французском, какими бы скромными они тогда ни были, то я бы ни за что не смогла с ним общаться. Услышав, что я говорю на понятном ему языке, Мамаду воспрянул духом, и через 10 минут я выяснила, в чем дело.
Та осень выдалась холодная. Советская система, обычно в таких случах, как с Мамаду работающая как часы, благодаря «великим кормчим» от переродившейся КПСС уже начинала давать сбои, и к тому моменту, когда я с ним познакомилась, он почти неделю безвылазно просидел в общежитии потому, что ему еще до сих пор не выдали зимнюю одежду, как полагалось. И никто этого даже не заметил!
Да что же это творится! Я была вне себя от возмущения. Тут же принесла ему старую зимнюю шапку моего дяди, которая лежала у меня без дела в шкафу. И пообещала привезти ему из дома и пальто, и зимние ботинки.
– А чем Вы питаетесь? Ведь чтобы дойти до универсама, тоже шапка с пальто нужны…
Оказалось, что консервами – которые тоже уже подходят к концу. Ни хлеба, ни молока у него не было.
– Так… -сказала я решительно, – Пишите список, что Вам нужно, и я пойду в магазин.
Денег я с него, естественно, брать не стала. Еще чего не хватало! И так наша страна опозорилась перед ним….
А еще через полчаса Мамаду уплетал курицу-гриль со свежим батоном и рассказывал о себе…
Его родная деревня именовалась Тунтурун. У меня это вызывало ассоциации с мультфильмом о Винни-Пухе: «Тунтурун-турун-турун-тун, рун-тун-тун… Тунтурун-турун-турун-тун, рун-тун-тун…» Но Мамаду, даже не зная нашего мультика, на эту песню почему-то обижался, и я не стала его огорчать.
Больше всего на свете Мамаду любил свою маму: «J’adore cette femme-la !” Он вырос в мусульманской семье, у отца было 3 жены. Мамаду давно уже закончил университет и преподавал историю, а после этой стажировки его должны были повысить до директора лицея.
– Тогда я построю себе une petite villa и куплю un cheval blanc , – мечтательно говаривал он.
– А зачем Вам белая лошадь? – недоумевала я.
– Как это зачем? У моего папы была белая лошадь, и вся деревня ему завидовала…
Несмотря на такие частнособственнические мечты, взглядов Мамаду был левых. И очень хорошо знал историю нашей КПСС – я даже удивилась. Я решила, что le cheval blanc – это просто дань традиции.
– Мне нужен коврик, – сказал мне Мамаду почти сразу после того, как мы познакомились.
– Какой коврик?
– Как какой? Чтобы молиться! Узнай для меня, пожалуйста, в какой стороне здесь Мекка?
Пришлось мне срочно разорить дома свою стенку над кроватью- других ковриков, кроме моего настенного, у нас не было.
Наверно, Мамаду был единственным в мире мусульманином, который молился на детском коврике с матрешками. Я быстро привыкла к кому, что он мог встать посредине нашего разговора, достать коврик и начать отвешивать поклоны в молитве.
В наших старых фильмах и книгах африканцы рисуются именно такими, как Мамаду: наивными, доверчивыми и немного беспомощными. Но я авторитетно заявляю, что он был исключением в африканских рядах. Его чистой, бесхитростной натуре поражались даже его собственные ученики, которых в Москве было несколько. Мамаду был настолько неприспособлен к становящемуся все более и более хищническим вокруг нас миру, что если бы не мы – эти его ученики, я и его племянница, работающая в посольстве его страны у нас в Москве, то и не знаю, что бы с ним было. К чести его соотечественников, они не были такими, как наши «перестроившиеся» на господ товарищи – будущие авторы финансовых пирамид и прочие наперсточники. Мамаду уважали за возраст и за то, что он был учителем – и ни один из них никогда не посмел бы воспользоваться его доверчивостью в каких-нибудь своих корыстных целях.
Прошло совсем немного времени, и я стала своего рода поводырем Мамаду в нашем быту.
