Любимой фразой Педро была «мы, латиноамериканцы…». Он очень гордился своим континентом, и у него было сильно развито чувство латиноамериканского единства. Вопросы, которые он задавал, были способны сбить с панталыку среднестатистического преподавателя марксизма-ленинизма, но они вовсе не были каверзными из-за какого-либо антисоветизма, напротив. Педро эти вопросы искренне интересовали и волновали. Для многих наших студентов они звучали искусственно – но это потому, что сами эти студенты такие слова произносили только на собраниях. А многих преподавателей они даже рассердили бы – но это потому, что они не знали, что ответить, так как сами никогда над этим не задумывались… Нелегко, должно быть, жилось нашему латиноамериканскому товарищу. Но он не унывал – и продолжал задавать свои вопросы.
В том-то и вся трагедия, что для моего поколения марксизм был чем-то из скучной книжки. А для Педро – не был, потому что он знал капитализм не по извращенным буйным фантазиям перестройщиков. Его сама жизнь научила тому, что такое «рыночная экономика»… А не знающие настоящих жизненных испытаний и любящие подурачиться акселераты, которым не хватало только птичьего молока, легко и бездумно потянулись за звуками дудочки нашего гамельнского крысолова из казачков. Так произошел разрыв поколений.
На рубеже 80х -90х годов в нашем народе произошла мутация. Переход количественных изменений в качественные (как именно это произошло – отдельная тема для серьезного научного исследования). Вылупились на свет черепашки-ниндзя, которые свято верят, что мы все должны жить по законам их с крысами родной канализации. Почитайте, что эти мутанты пишут о жизни при социализме, посмотрите, какие фильмы они о нем снимают. Что ни название, то самоописательный эпитет: «Сволочи», «Бандитский Петербург»… Читаешь/ смотришь и думаешь: «Господи, а где же я-то в это время жила?»
Современные мутанты не понимают, органически не способны понять, чем. жили люди эпохи Брежнева – даже если они сами тогда жили, но потом мутировали. Кажется, ну, как может человек вот так просто взять и забыть, какой на самом деле – со всеми ее плюсами и минусами – была жизнь? Ан нет, плюсы он в памяти блокирует намертво и в ответ на все аргументы – о бесплатном образовании и медицине, о доступном отдыхе, об уверенности в завтрашнем дне, о низкой преступности, о льготах для матерей и детей – вопит как скипидаром ошпаренный: «Не было красной икры!», «Не было многопартийной системы!», «Совки несчастные!»
Мутация прервала преемственность поколений в России. Я это почувствовала, когда впервые стокнулась с постсоветскими людьми и поняла, что они по-русски говорят как чужие. Дело не только в лексиконе. У них другой темп течи; другая интонация, пустое выражение лица – иногда такое чувство, что они даже сами не понимают, что они несут. И дело не в том, что я – «совок», а они «освобожденные от диктатуры пролетариата». Мой дедушка – того же поколения, что Брежнев. Родился до революции, царя Николая застал в достаточно уже сознательном возрасте. Вырос таким, каким его воспитали досоветские родители, а не только и не столько советская школа (он еще в гимназию ходил). В нем органично жило прошлое, в течение всей его жизни, – и оно передалось от него его детям, а потом и мне. И поэтому я знала, каким оно было. Ощущала его. Когда я вижу семейные российские фото начала ХХ века, они не кажутся мне чем-то экзотическим. Я помню этих людей, помню эти стулья, эти стаканы и чайники. Когда я впервые увидела по ТВ старую хронику 20-х годов, она тоже не показалась мне далеким и чужим временем. У моего дедушки были те же жесты, та же прическа, та же одежда, тот же взгляд. Ну, а война – это было совсем недавно. Когда я пошла в школу, прошло только 30 лет с ее окончания. Мои родители – поколение Шурика и Нины из «Кавказской пленницы».
