Он прошел весь рабочий путь от начала и до конца – от ученика слесаря до директора завода. Директором он был целых 25 лет. Он всегда был и оставался коммунистом – и до перестройки, и после. Он никогда не принадлежал к числу болтунов -перевертышей. В перестроечные и особенно первые ельцинские годы его несколько раз пытались «выбить из седла»- обвиняя в том, что он нереформированный коммунист. Но его отстояли рабочие его же завода, глубоко его уважавшие: они продолжали переизбирать его в совет директоров несмотря на все нападки власть придержащих. И он не подвел их.
Беда была в том, что его дело было некому продолжать и развивать. У людей было подспудное чувство, что стоит только немножко продержаться на плаву – а там и помощь подоспеет, что такой откровенный грабеж и маразм, который происходил вокруг нас, не могут продолжаться вечно, что народ опомнится и поднимется в защиту отбираемых у него с каждым днем прав… Но время шло, прав становилось все меньше, Владиславы Андреевичи становились все старше – а люди все не поднимались в защиту своих прав. Потому, что они перестали осознавать себя народом… И Советский Союз тихо догорал, как угасающая свеча – вместе с жизнями Владислава Андреевича и таких, как он. Вот вам и роль личности в истории…
…На своем заводе Сонни быстро сделал все, что мог. Старые инженеры не знали, чем его еще занять, к тому же у них была своя работа, которую надо было делать. Мы договорились, что они дадут ему чертежи изобретенной ими ветряной турбины, а он уже сам обработает их и внесет в них какие-нибудь усовершенствования – для включения в свой доклад по практике. Никто, естественно, не требовал с него никакого копирайта: мы – культурные люди, а не крохоборы.
Сонни мог теперь спокойно заниматься дома – и посмотреть, наконец, Москву и другие города, о чем он очень мечтал.
Теперь практика предстояла мне- для моей учебы в университете. Мне предстояло создать макет курса русского языка для иностранцев.
Собственно говоря, у меня на курсе практика была не обязательной. Но я решила совместить приятное с полезным – и сама вызвалась ее себе устроить.
В местном пединституте, где когда-то из иностранцев учились только кубинцы да болгары, тоже многое изменилось. Открылся – не знаю, с какого боку-припеку, но открылся – медицинский факультет, и на него завезли целую группу камерунцев.
Раньше камерунцы как раз не приезжали учиться в СССР – Камерун не был страной социалистической ориентации. Но теперь обучение иностранных студентов тоже перешло на хозрасчет, а для камерунцев учиться в России было несравненно дешевле, чем во Франции. Образование к тому же все еще было качественным: получив его, подавляющая часть камерунцев не возвращалась домой, а уезжала во Францию, где сразу же находила работу во французской системе здравоохранения. Платили им, естественно, намного меньше, чем французам. Но они радовались и тому. Обучение в России стало не средством приобрести знания, чтобы помогать своему народу, а билетом на Запад…
Меня прикрепили к группе таких камерунцев: 12 парней и одна девушка. Со странным именем Дельфин. Когда мои новые ученики узнали, что мой муж – чернокожий, их восторгу не было предела! Сонни был принят ими не просто как свой – на него еще и поглядывали с уважением как на «своего человека с Запада»!
Вскоре все 12 пожаловали к нам в гости. Наш двор хотя уже и привык к моим экзотическим гостям, такого еще не видывал, старушки-соседки поглядывали в щелки в занавесках, а дворовые дети бежали за камерунцами и вопили что-то про джунгли.
– Да… ну ты даешь!- только и сказала мне мама и побежала ставить на плиту котелок с картошкой и чайник. Тортик камерунцы принесли с собой.
Изо всех 12 особенно мы подружились с Дельфин и с ее другом Мишелем. Мишель, красивый и умный парень, метил в ординатуру, но все равно собирался потом уехать во Францию. На Сонни он смотрел с открытым от восторга ртом, даже походке его старался подражать. У них вообще было много общего: с Дельфин он обращался почти так же, как Сонни со мной – тоже постоянно внушал ей, что она «глупая», что без него она «ни на что не способна», и так далее. Дельфин ссорилась с ним, уходила от него, он ее преследовал, клялся, что изменится и что он ее любит, и все повторялось с начала… Никогда не пойму, зачем это умным и симпатичным-то людям нужно таким образом самоутверждаться – унижая и мучая других.
…Я искала следы СССР повсюду. Я радовалась, когда я их находила. Это давало мне надежду на то, что мир не сошел с ума.
