Иногда он расспрашивал меня о наших местных республиканских делах и что я о них думаю. Он интересовался моим мнением о тех или иных людях или событиях, а я отвечала ему честно, но так, чтобы никого не обидеть. Когда он спросил меня, что я думаю о нашем местном депутате – том самом, который намеревался увезти меня в горы для «страстной любви», мне и в голову не пришло рассказать ему об этом. Во-первых, из уважения к пожилому человеку (даже хотя он того и не заслуживал), а во-вторых, потому что я хорошо понимала: я по-прежнему человек для них все-таки чужой, и кому они в данном случае скорее поверят? Правильно… А обо мне скажут, что я сама на это напрашивалась! Или вообще что я клевещу на бедного ветерана.
К слову, Дермоту-то я о том случае рассказала. Несмотря на то, что Дермот не имел на меня никаких прав, относился он ко мне как ревнивый собственник, и я хорошо понимала, что как раз он-то мне в данном случае поверит. Он действительно поверил – и с тех пор возненавидел того депутата так, что мало не покажется. А я подумала про себя: боже, что бы началось, если бы он понял, насколько по душе мне «наш друг», как мы с Дермотом между собой называли Ойшина для конспирации! Не иначе как «море крови »!
Наши с Ойшином взгляды на заокеанских «дядюшек», к моей радости, совпадали совершенно. Насчет «звездно-полосатых» у него не было абсолютно никаких иллюзий- подобных тем, которыми страдал Дермот, не говоря уже о его более высокопоставленных товарищах, которые ежегодно в свой национальный праздник бегали (ой, простите, летали!) с докладом к президенту чужой страны о своих внутренних делах. Мне это напоминало русских князей, которые во времена монголо-татарского ига ездили в Орду к хану за ярлыком на княжение на своей собственной земле. Когда я предложила одному из них пригласить на местный фестиваль с воспоминаниями моего знаменитого однофамильца, тот сначала отнесся к моему предложению с большим энтузиазмом. Ойшин тоже был в восторге от такой идеи. Но «свыше вышла установка», что этого делать нельзя: мотивировали бесстрашные революционеры свое решение тем, что подобное приглашение … «отпугнет спонсоров»! Я, между прочим, не шучу.
Ойшин был разочарован не меньше меня.
– Какие спонсоры; да разве о них речь? Разве этот фестиваль не для народа устраивается? Да столько наших людей о встрече с таким человеком только мечтать могли!
Вероятно, мы с ним просто отстали от требований современного этапа антиколониальной борьбы: считаться с интересами спонсоров…
Как-то речь у нас с Ойшином зашла об оппортунизме, и я подняла тему «волков в овечьих шкурах» в политических партиях и то, как партии эти перерождаются, на примере КПСС.
– Впрочем, зачем так далеко ходить за примерами!- воскликнула я. – У вас и здесь уже таких типов хватает. Среди ваших собственных партийных представителей.
– О ком это ты? – спросил Ойшин, но я не хотела говорить ему, что о Хиллари.- Впрочем, я кажется, и сам знаю. Мы ведь встречаемся с ними со всеми перед тем, как они приступают к должности, и они присягают на верность – что не будут идти против нашей линии. Это ведь женщина, да?
И я была вынуждена подтвердить, что да… Оказалось, он полностью разделял мое о ней мнение. Но изменить что-либо был не в силах: у него был не слишком высокий ранг в армейских рядах. Я так поняла, что средний.
– Я не стремлюсь к высшим чинам, – сказал он мне как-то, – Я человек без амбиций. Меня моя должность вполне устраивает. Главное – приносить пользу делу.
И от этого он стал мне еще симпатичнее.
Я заметила, что он задает мне одни и те же вопросы по нескольку раз – словно проверяет, отвечу ли я ему во второй или третий раз то же, что и в первый. Но я не обиделась – наша пословица гласит: «Доверяй, но проверяй». А уж в таком-то деле и подавно.
С Ойшином у нас оказались многие местные общие знакомые. Например, наш деревенский толстяк Джерард – когда я видела его, я всегда пыталась представить себе, как он с такими габаритами мог помещаться в маленькой тюремной камере. Он был большой умница, судя по тому, как он разрабатывал у нас на месте предвыборную кампанию. Ойшин сидел с ним в тюрьме в одном блоке. Естественно, я не могла упомянуть в разговоре с ним, что я знакома с Ойшином. Никто не должен был этого знать.
– Вообще я советую тебе держаться подальше ото всех наших собраний, маршей и прочих мероприятий, – посоветовал мне он. – Даже лучше будет, если ты совсем прекратишь участвовать в работе вашей местной ячейки. Ты настолько заметная в нашем окружении личность, что непременно вызовешь интерес у кого не надо. Лучше будет потихоньку лечь на дно. Слишком на многое поставлено в нашем с тобой деле.
И я со всей горячностью человека, которому не терпелось себя доказать, пообещала ему «лечь на дно»…
Место встреч время от времени приходилось менять. Мы встречались то в парке, то в сквере, то в кафе, то в лесу, то в пабе, то даже как-то раз на пляже (но об этом речь еще впереди), в самых разных уголках города.
