Когда «скорая» увозила нас с Лизой той сентябрьской ночью, я тоже была уверена, что хуже уже быть не может. Я была абсолютно уверена, что наступил надир. Что через пару дней в больнице ее поставят на ноги, и мы с ней вернемся в наш голландский гадюшник и будем продолжать ждать суда. Я понятия не имела, что наши испытания только еще начинаются, и что с этого момента наша с Лизой жизнь никогда уже не будет прежней.
В машине на Лизу надели кислородную маску. Ее лицо стало спокойным, а длинные кудри разметались по подушке. Когда мы добрались до больницы, нас с ней сразу же забрали в реанимацию.
В реанимации Лиза провела два дня. Я не отходила от нее ни на шаг и пыталась понять по подключенным к ней мониторам, что с ней происходит. Никто ничего не объяснял мне, хотя все были очень вежливы со мной и внимательны. И даже разрешили мне остаться с нею в больнице и отвели мне какую-то незанятую комнатушку для того, чтобы поспать. К вечеру первого дня я свалилась там от усталости как сноп. А Лиза все не просыпалась- даже после того, как я проснулась через несколько часов. Лицо у нее было по-прежнему мирное, и она глубоко дышала. У нее брали разные анализы, но пока так и не было ясно, что же это такое с ней произошло.
Я списала то, что она все спит, на те лекарства, которые ей дали. Да и так, она же не спала всю ночь! Пусть себе отдыхает,бедняжка. Мне сказали, что пока я спала, у нее был еще один приступ, похожий на первый, и что ей добавили дозу. Сказали, правда, как-то скомканно, словно вообще-то не хотели ставить меня в известность. Я не видела сама, как это происходило, и не знаю поэтому, задыхалась Лиза снова или нет.
На второй день к нам зачем-то зашел священник. Спросил, не верующая ли я и не нужна ли мне его поддержка. Я к тому времени уже настолько осоловела от бессонности и от всего происходящего, что даже не сообразила, что ему было нужно. Потом к нам пришел фотограф и зачем-то сфотографировал нас с Лизой вместе, положив ее голову мне на колени – на поляроид. Голова у Лизы была вся в проводах, прикрепленных к датчикам, питали ее через нос физраствором, и периодически она бессознательно пыталась эту трубку у себя изо рта вырвать. Про фотографа мне только потом уже рассказала одна медсестра, что это обычно делается для детей, про которых думают, что они не выживут.
А я все еще думала, что Лиза вот-вот проснется, и мы пойдем… ну, не домой, конечно, но все-таки подальше отсюда.
Я еще не знала тогда, что на самом деле это был не сон, а кома.
В первый же день я, выйдя на 5 минут на улицу, позвонила со своего мобильника маме и сообщила ей о Лизиной болезни.
– Не знаю, что с ней такое, но думаю, что долго мы здесь не пробудем…
Я очень боялась, что Сонни узнает, где мы, и почти сразу же объяснила врачам нашу ситуацию. Так что в больнице мы находились сначала анонимно. Потом уже один сердобольный доктор даже целую конструкцию придумал для того, чтобы счета, которые пойдут нашей страховой компании, не были посланы на адрес Сонни. В больнице Лиза проходила под другой – голландской – фамилией. Юфрау Лиза Фос.
Но даже так всю первую неделю я со страхом смотрела на дверь всякий раз, когда она хоть немного приоткрывалась.
Лиза проснулась к вечеру второго дня. Когда она проснулась, она никого не узнавала и смотрела вокруг себя невидящими глазами, но я и это приписала действию лекарств. Я была рада уже и тому, что она проснулась!
После этого нас с ней перевели в обычную палату, где было еще двое или трое детей, сейчас уже не помню. С родителями.
Это была самая страшная, наверно, ночь в моей жизни. Страшнее даже, чем та, когда Лиза заболела. Она вопила всю ночь благим матом и все порывалась вскочить с постели и куда-то убежать. Один раз даже застряла между железными прутьями кровати. Она повторяла одно-единственное слово: «Мама! Мама! Мама!» каким-то низким голосом, почти басом, и хваталась все время за голову. У меня даже были мысли, что у Лизы начался психоз на почве того, что она пережила за это лето без меня.
Я никогда в жизни не видела ничего подобного- и медсестры, по-моему, тоже, потому что они растерялись не меньше моего. Полночи мы пытались ее успокоить, но она все кричала. Наконец нас с ней перевели в отдельную палату-бокс. Потом оказалось, что это было даже кстати, потому что у Лизы оказалась заразная вещь. Сальмонелла. Где и как она ее подцепила, мы так никогда и не узнали. (У нас в СССР все та же санэпидемстанция после такого всю душу бы вытрясла из этого самого мужеубежища, а здесь никому ничего не было надо.) Да, и еще – до того, как это наконец определили, Лизе еще два раза делали пункцию спинного мозга, и мне приходилось ее при этом держать… Я думала, что упаду в обморок от одного только вида того, что с ней делали.
